Хоккенхаймская ведьма

Площадь облегчённо загудела, люди радовались и тут же кричали:

– Давай другую!

– Следующую веди!

Пока Петру Раубе одевали, помощники волокли на эшафот толстую жену фермера Марту Кройсбахер, она выла, не замолкая и сама идти не могла, её с трудом тащили три крепких мужчины.

Когда Петру Раубе отдали мужу, толстуху уже призвали к столбу.

Сыч поиграл кнутом, встал, приготовился бить. А ему кричали из толпы:

– Давай уже, чего тянешь, толстозадая заждалась.

Все смеялись, даже Сыч усмехнулся и стал бить кнутом женщину.

А та стала орать, да так, что люди дивились такому могучему голосу. И после каждого удара кнутом, после каждого её крика толпа стала подвывать ей вслед, свистеть. И все смеялись потом.

Кода её отвязали, она не хотела язык давать, просила и просила не резать ей плоть. Умоляла. Да всё напрасно, связали ей руки, поставили на колени, запрокинули голову, и почти сразу Сыч поймал её зык щипцами и сразу отсёк часть его.

Люди на площади радовались, а Сыч гордился собой, и по праву.

Всё он делал быстро и ладно.

Последняя была Магда Липке, она не боялась палача, женщина уже за своё чёрное дело многое получила, и те казни, что ей ещё предстояло пройти, её уже не пугали. На эшафот она шла сама. Твёрдой походкой. Когда с неё снимали её драную одежду, она не стеснялась стоять голой перед тысячей людей. Когда поп говорил ей что-то, она даже на него не взглянула.

Она всех собравшихся раздражала своей заносчивостью. Городские молча наслаждались её позором, никто из городских не крикнул бы ничего, все боялись её родственников, а вот те, что приехали из соседних мест, стали свистеть и кричать:

– Палач, ты ей спесь-то укороти.

– Крепче бей её! Ишь, выпятила свою мохнатку старую, стоит, гордится!

– Порви ей шкуру то, а то прежних ты только гладил.

Сыч учёл пожелания людей, да и пожеланий ему не нужно было, он и так ненавидел эту сволочную бабу.

И как только её привязали к столбу, он размахнулся, как следует, со звонким хлопком, врезал ей по спине.

Магда Липке не выдержала, застонала тяжело и протяжно, а народ обрадовался, услышав её стон:

– Ты глянь, проняло, спесивую, завыла!

– Вжарь её еще, палач, чтобы прочувствовала!

И каждый следующий удар был соревнованием, палач, старался бить, чтобы женщина выла, а она старалась держаться, чтобы не выть. Но палач победил. Последние страшные удары она вынести не могла, орала на всю площадь, чем радовала толпу.