Хоккенхаймская ведьма

Когда пришел Сыч и постучался в дверь, Волков велел войти, не вставая с кровати, он спросил:

– Просьбу мою исполнил?

– Всё сделал, как вы просили, теперь эта паскуда, нас до гробовой доски не забудет, – ухмылялся Фриц Ламме. – Мы её по очереди в зад имели, рот ей завязали, чтобы не орала, так она выть стала и глаза таращила так, что они чуть не вывалились, она едва не обделалась, от натуги, а мы от смеха чуть не померли…

Он бы и дальше рассказывал свои весёлые истории, да кавалеру надоело, он перебил его:

– Я не про то тебя спрашивал, я спросил, ты палку принёс мне?

– А, вы про палку? – Догадался Сыч, показал ему крепкую узловатую палку.

Кавалер встал с кровати, взял у Сыча палку, взвесил её в руке и остался ей доволен. Ни сказав не слова, он врезал Сычу, да так крепко и скоро, что тот и увернуться не успел.

– Ох, Господи! – Заорал тот.

А Волков стал бить его, бил сильно и приговаривал:

– Руки опустил, я сказал, опустил руки.

Он бил его по ляжкам, по рёбрам, Фриц Ламме поднимал руки, чтобы защититься, тогда кавалер замирал с поднятой палкой и говорил снова:

– Я сказал тебе руки опустить.

Сыч послушно опускал руки и получал страшный удар по левой ляжке, от которого его всего продёргивало, и он кривился, силясь не заорать.

Он сгибался, и получал палкой по боку так, что дыханье у него сбивалось. А кавалер не успокаивался, особенно когда вспоминал, что Сыч ещё и к Брунхильде ходил, от того ещё больше бесился.

Он отбил ему ноги, и руки, и спину, и бок, отбил ему всё, только по башке не бил, и остановился, когда Фриц Ламме просто не мог уже стоять, и упал на пол. Скрючился на полу, и трясся от боли и напряжения, а по щеке его текли беззвучные слёзы. Он тяжело дышал, словно бежал долго.

Кавалер поставил ему на спину ногу и спросил:

– Знаешь, за что?

– За бабу эту старую.

– Значит, знаешь.

– Знаю, экселенц, – хрипел Сыч. – Простите. Не знаю, как так произошло, меня эти двое…

– Не ври! Не смей мне врать! – Он опять замахнулся палкой, да бить не стал. – Не они тебя подбили, а ты их.

– Да, экселенц, простите.

– Считай, что простил, но, если ещё раз меня так подведёшь, на прощение не надейся, сдам тебя родственникам, пускай тебя оскопят и повесят.

– Спасибо, экселенц.

– Убирайся.