Клык на холодец

Ни в коем случае нельзя демонстрировать слабость!

– И вообще, разговорчики в расположении! Расслабились, решили, что всё теперь можно? А ну, оружие к осмотру! Небось, стволы плесенью заросли…

***

– Дядька Афанасий, а со мной-то как? Я всегда помочь готов, только скажите!

– Кому дядька, а кому Афанасий Егорыч! – буркнул в ответ собеседник, тучный мужчина лет пятидесяти в видавшей виды штормовке. – Как-нибудь без сопливых обойдусь. По лавочкам, вон, пройдись, Аньке-вдове что-нибудь купи.

А то оставит твой сучок без работы, и будешь ты у нас не Хорёк, а Мерин!

И загоготал, довольный своей шуткой.

Его спутник – тот, кому была адресована незамысловатая острота – скривился, как от зубной боли. Обидно, конечно: Анька, к которой наведывались все мужики коммуны «Дружба», действительно намекнула, что с пустыми руками больше на порог его не пустит. Мало того: стервозная бабёнка раструбила об этом по соседям, и теперь он не знал, куда деться от болезненных насмешек.

Не лучше было и то, что Хорёк, напросившийся сопровождать председателя коммуны на Речвокзал в расчёте приобщиться к гешефтам, которые тот проворачивал с тамошними торгашами, получил от того отлуп по всей форме. Не помогла ни бутылка «Арарата», добытая у барахольщиков, ни похвалы, без меры расточаемые организационным талантам председателя, ни даже тяжеловесный комплимент, отпущенный его супружнице. Афанасий Егорыч хлестал дармовой коньяк, смеялся Хорьковым шуткам и даже позволил волочить тяжеленную тележку с товаром до самого Речвокзала.

Но стоило запахнуть коммерческими интересами – без колебаний отправил несостоявшегося «партнёра» погулять.

Не только председатель и беспутная вдовушка относились к Хорьку (по-настоящему его звали Игорь Пешко) с обидным пренебрежением. Другие обитатели коммуны «Дружба», поселения, раскинувшегося в парке возле метро «Речной вокзал», от них не отставали. Это отражалось и в кличках, которыми они награждали соседа.

Когда Игорь только объявился в коммуне, его ожидаемо прозвали Пешкой. А позже – переименовали в Хорька, поскольку был он мелкий, пронырливый, с торчащими зубами, весь какой-то изворотливый. Одним словом, Лес шельму метит.

Ни семьи, ни детей Хорёк за эти годы не завёл, чем окончательно исключил себя из уважаемых членов общины. Здесь не любили бобылей. Что с такого взять: перекати поле, чуть что – снимется, наплевав на коллективные интересы.