Тайна старого дома

Так уж русский мужик устроен: если матом своего настроения не выразит, то вроде как и не все сказал.

– Понимаю! – засмеялась Катя. – Ну, – она посмотрела на часы, – я поеду. Через полтора часа съемка, и я должна там быть, за правило это взяла. Не то чтобы не доверяю, а просто…

– Правильно делаешь. Золото контроля требует. И меня не допускаешь правильно. Я на чужое не зарюсь, но вот мимо золота пройти не могу. А если узнаешь что о Фролове, скажи. Наверное, кое-что ему можно туда послать, так сообразим. Ну и просто поддержать.

Омская область

– Фролов! – крикнул вошедший в большое помещение с двухъярусными койками худой мужчина. – К начальнику!

– Чего визжишь, падла! – приподняв голову, недовольно спросил грузный седой мужчина.

– Фролова отрядный вызывает, – негромко ответил тот.

– Подойди и скажи, сучара, – сказал седой. – Сон сбил, падла. Еще раз заблажишь, я тебя из шнырей в бригаду брошу.

– К какому начальнику? – К дневальному подошел высокий крепкий мужчина.

– А ты чё, Фрол, – усмехнулся рослый парень, – не к куму ли?..

– Ты язык прикуси, – посоветовал ему седой, – а то отрежут и в задницу сунут.

Фролов подошел к двери с табличкой «Начальник отряда капитан Дунаев Л.С.» и вошел.

– Осужденный Фролов Иван Михайлович, – сказал он. – Осужден по статье УК РСФСР сто пять «а» к восемнадцати годам лишения свободы.

– Садитесь, Фролов, – кивнул сидевший за столом худощавый капитан.

Фролов сел.

– Что же вы никому не пишете? – спросил капитан.

– А мне некому, гражданин начальник, – выдохнул Фролов. – Жену я убил, а других родственников нет.

– Но ведь остались знакомые, друзья.

– Друзья? Какие друзья могут быть у осужденного за двойное убийство? Тем более женщина, жена, беременная была.

– Вас разыскивают. Мишины из Москвы, Бурцева из Якутска. Им сообщат адрес, и они вам наверняка напишут.

– Гражданин начальник, сейчас мне почти сорок шесть. Прибавьте семнадцать, год я отсидел. Выйду я в шестьдесят три. Ни квартиры, ни родственников. Здоровья тоже не будет. И груз на совести – я убил двоих. Если говорить откровенно, сожалею, конечно, но этот грех я себе простил. А вот того, что в утробе матери убил ребенка, не прощу себе никогда. Я хотел убить себя, но это не искупило бы моей вины.