Саблями крещенные

Мясо было полито острой турецкой приправой, и, как показалось Оссолинскому, прежде чем пожарить, повар не поленился основательно повялить его на солнце, как это делают татары. Обжарка лишь придавала видимость того, что перед ними блюдо, приготовленное по-польски.

– Спасибо вам, граф, за эту потеху. Но сейчас мне больше приходится следить за кровавыми турнирами тех польских рыцарей, которые стоят на южных рубежах Речи Посполитой и все еще надеются на решительность короля, а значит, на новые гусарские полки, на артиллерию германских наемников, на большой поход в крымские степи.

«А ведь он явно пытается заручиться моей поддержкой на сейме, – безошибочно определил смысл этого старания канцлера Оржевский. – Оно и понятно. Тем более что спасения от орды ждут все. В своих грабительских походах татары до такой степени обнаглели, что никто из аристократов, ни в какой части Польши и ни за какими замками уже не может чувствовать себя защищенным».

– Эй, вы, – тотчас же обратился к секирникам. – Убирайтесь к черту! Разве это бой? Ничего, кроме стыда.

Я приведу сюда пленных и устрою настоящий бой гладиаторов, а вас заставлю просить милостыню по окрестным деревням!

Воины охотно опустили секиры и щиты и, кланяясь, попятились к узкой двери, из которой несколько минут назад появились. Угрозы владельца замка их уже не пугали, они знали, что тот болен, и вскоре ему уже будет не до них и не до турниров.

– Все не так, – раздраженно проворчал граф, болезненно морщась. – Стены не те, турниры не те.

Вернулся с этого дьявольского похода, а здесь все не так, как думалось. Все не по духу моему. Господи, скорее бы снова в поход! Эти стены смотрят на меня своими бойницами, как на заживо замурованного узника.

– Обычная ностальгия воина, привыкшего значительную часть своей жизни проводить в боевом седле, – попытался умиротворить его канцлер. – Совсем недавно такие же душевные метания мне пришлось наблюдать у одного отставного адмирала, который чувствует себя на берегу, как выброшенная на берег дырявая шлюпка.

Единственное, что я мог сказать ему, – что все мы подвержены штормам жизни и все рано или поздно оказываемся выброшенными на берег.

– Все мы напоминаем себе разбитые челны, – согласился с ним полковник Оржевский. – Еще вина?

– Достаточно, – резко осадил его канцлер. – Увы, наступают такие моменты, когда из божьей благодати винопитие неожиданно превращается в бессмысленное самоистязание.

– Согласен, очевидно, так оно и есть.