Гнев Цезаря

– Да ну?! Неужто Розанда Лукания собственной персоной?! – Барон метнул озорной взгляд на капитан-лейтенанта, как бы говоря: видишь, какая женщина разыскала меня на этих задворках Европы, но по ответному взгляду определил, что тот представления не имеет, о ком идет речь. – Передай синьоре, что видеть ее на борту «Джулио Чезаре» – большая честь для всей команды «преданного линкора».

– Ну, если для всей команды… – расплылся в ухмылке матросик. – Ладно, так и передам.

– Кстати, она уже на корабле?

– Нет, пока еще.

Но если вы пригласите и позволите пропустить ее… Женщина сама по себе изумительная. Заявила, что по какому-то очень срочному делу.

– Так проведи ее на палубу, бездельник. И перестань маслить глаза, как мартовский кот.

– Она отказалась подниматься. Ждет вас на причале, в офицерском баре «Одиссей».

По матери Розанда происходила из какого-то древнего то ли сербского, то ли черногорского княжеского рода; по отцу – из итальянского княжеского семейства, восходящего своими корнями к роду, связанному с династией сардинских королей.

Притом что отец и мать были дипломатами в третьем поколении, умудряясь оставаться на плаву при всех итальянских правительствах и режимах. Впрочем, сейчас штурмбаннфюрера СС меньше всего интересовало происхождение Лукании. Другое дело – ее загадочная внешность.

Достаточно было взглянуть на эту черноволосую, белолицую красавицу, чтобы понять, что вместе с родовыми титулами она вобрала в себя всю мыслимую красоту предков. Будь его воля, барон запатентовал бы прелесть этого словно бы выточенного из отбеленной слоновьей кости личика как эталон женской красоты всех времен и народов и поместил в Лувре для всеобщего почитания.

– Для меня большая честь видеть вас здесь, княгиня.

– Еще бы! В этом стойбище необъезженных меринов, – презрительным взглядом обвела женщина низкие дубовые потолки «Одиссея», под которыми чернели грубо сработанные, навечно пропитанные пивными и винными парами столы. – Дышать этим стойлом столь же омерзительно, как и созерцать его.

 – И статуэтное личико Лукании исказила такая гримаса брезгливого невосприятия не только этого кабачка, но и всего окружающего ее мира, что барон фон Штубер и себе невольно поморщился.

– Но вы сами избрали этот кабачок, княгиня, – попытался он оправдаться, как только официант поставил перед ними по стакану сухого вина и по небольшой шоколадке; однако ничего, кроме еще более яростного омерзения в восприятии этой красавицы, не вызвал.