Французский поход

 – Казаков много, они опытные воины, да к тому же никогда не ощущали жалости к солдатам короля.

– Назови его. Полковник Хмельницкий?

– Это имя мог назвать и любой другой, к кому бы я обратилась за советом, – мягко упрекнула его Мария-Людовика. – От тебя, де Брежи, требовалось большего.

– От меня требовалось назвать имя полководца, способного отречься от интересов Польши и в нужное время привести казаков? Но при этом считающегося в Варшаве «своим», заслуживающим доверия. И если другие советники готовы назвать это же имя, значит, Хмельницкий – действительно тот человек, который нам нужен.

– Разве мне это непозволительно? – не стала юлить и оправдываться Мария-Людовика.

– Красивой женщине Марии-Людовике позволительно, но лишь как женщине. А королеве-француженке, которая вот-вот станет вдовой в чужой стране, где ее так и не восприняли как блюстительницу святости отечественного престола, – нет. Решительно нет!

Мария-Людовика грустно вздохнула и пошла к креслу, на котором покоилось скромное одеяние королевы-блудницы.

– Только поэтому ты и не хотел называть имя Гяура?

– Если бы признался, что из ревности, – опять услышал бы, что от посла графа де Брежи ты ожидала большего.

– Будь оно все проклято, Брежи. Мне иногда кажется, что можно быть или королевой, или женщиной. Соединять в себе эти две ипостаси совершенно невозможно.

– А может, все-таки стоит научиться соединять их? Мария Гонзага почти в отчаянии покачала головой.

– Странно. Мне-то всегда казалось, что эти две ипостаси неотъемлемы. А когда в моей жизни появилась ты, моя королева, – я окончательно убедился в этом. Тебе даже трудно представить себе, сколько раз я мысленно видел нас обоих на бульваре Кур-ля-Рен [18 - В описываемое время парижский бульвар Кур-ля-Рен, созданный в 1616 году по воле королевы-регентши Марии Медичи, был местом прогулок великосветского общества, символом красивой, праздной жизни.

– Господи, какой же вы неисправимый фантазер, граф.

29

Уже более часа в приемной советника коронного канцлера Речи Посполитой нервно прохаживался тридцатилетний господин в мундире офицера польской пехоты.

Время от времени он останавливался напротив навечно застывшей в углу древней статуи рыцаря в заметно потускневших доспехах и подолгу рассматривал ее, заложив руку за борт кителя и размеренно покачиваясь на носках до блеска начищенных сапог.