Черный легион

Ведь что ни говори, а штаб армии резерва, в котором сейчас почти не осталось фронтовиков, всю жизнь сражался исключительно на бумажных фронтах.

– Имеете в виду эти донесения? Вы бы уже могли знать, что бумаги меня не интересуют, – тон генерал-полковника, как всегда, был резким и заносчиво грубым. Впрочем, Ольбрихт давно привык к нему. И смирился. Поневоле смиришься, зная, что ни в каком ином тоне твой шеф изъясняться с тобой не способен. – Но если дело не движется, я отлично вижу это без ваших докладов и бумаг.

И даже вопреки им – да, нет?

Каждого, кто был мало знаком с Фроммом, прежде всего сбивали с толку заостренно хищный, враждебный взгляд этого гиганта, а потом уж это его беспечно-балагурское «да, нет?» И горе тому, кто в беседе с командующим вдруг решит, что тот в самом деле по любому пустяку требует от него уточнения: «да» или «нет».

Ольбрихт щелкнул каблуками, отвесил легкий поклон и направился к двери.

– И все же вы бы взяли да поделились своими стратегическими воззрениями на тактику завершения войны и на устройство послевоенной Германии, генерал Ольбрихт, да, нет? – остановил его злой бас уже в конце длинного стола, за которым Фромм обычно проводил заседание командного состава армии резерва.

 – А то ведь приходится слышать лишь отголоски. А меня это интересует не в меньшей степени, чем, допустим, генерала Бека.

Упоминание о бывшем начальнике штаба вермахта заставило Ольбрихта внутренне напрячься. «Отголоски», на которые намекал Фромм, должно быть, оказались довольно сильными, если они сумели достичь этого кабинета.

Хотя вот уже несколько месяцев Ольбрихт оттягивал разговор с командующим, делая все возможное, чтобы слухи о готовящемся перевороте, вообще никакая информация, позволяющая догадаться о заговоре, в эти стены не проникала.

– Ситуация на фронтах, особенно на Восточном, действительно заставляет меня и других генералов задумываться над судьбой Германии, судьбой всей Западной Европы.

Разве это не естественно? А генерал-полковник Бек – старый опытный штабист.

Фромм медленно поднимается из-за стола. В самом движении этого двухметрового гиганта, в том, как его громадная, грубо сработанная фигура постепенно заполняет значительную часть такого же огромного, задуманного под некое гороподобное существо, кабинета, Ольбрихту видится что-то угрожающее. Худощавая фигура Ольбрихта при этом инстинктивно сутулится.