Черный легион

И все же… страх. Гнусный мистический страх, который Гольвег всячески старался если не перебороть, то уж во всяком случае основательно скрыть от других.

– Однако о долге поговорим потом, – продолжил Скорцени. – Как чувствует себя наш друг Муссолини?

– Блаженствует в своем суперлюксе. Балкон остается закрытым. Агент Призрак следит за этим.

– Побаиваетесь, как бы Муссолини не вздумалось озарить венцев мудростью своих речей?

– От него можно ожидать чего угодно.

То, что вырисовывалось на лице Скорцени, между шрамами и губами, трудно было назвать обычной человеческой улыбкой. Однако Гольвег должен был воспринимать эту гримасу именно так. И, конечно же, не решился напомнить гауптштурмфюреру, что приказ ни в коем случае не подпускать дуче к балкону исходил именно от него.

– Как ведет себя охрана?

– Без инцидентов.

– Агенты в штатском?

– Особого внимания не привлекают.

– Берлин? – резко перебил его Скорцени.

– Молчит.

Скорцени пристально посмотрел на Гольвега, словно заподозрил, что тот пытается скрыть от него звонок из столицы рейха, и резко повел плечами, будто разминался перед выходом на ринг.

– Но он действительно молчит, – не выдержал оберштурмфюрер.

– В такой ситуации Берлин не может молчать, Гольвег. Он не должен молчать.

2

Едва Скорцени молвил эти слова, как дверь открылась и на пороге возник унтерштурмфюрер[3 - Унтерштурмфюрер – лейтенант войск СС.] Ланцирг, известный в кругах диверсантов под кличкой Призрак.

– Гауптштурмфюрер, вас к телефону. Берлин.

– А вы говорите: «Берлин молчит», – резко бросил Скорцени, с ног до головы смерив оберштурмфюрера откровенно сочувствующим взглядом.

– Так было.

– Когда творится история, Гольвег, Берлин молчать не может. Тем более, что это творится история войны.

Гольвег промолчал и еще больше вытянулся, демонстрируя почти идеальную, фельдфебельскую, выправку.

Конечно, манера Скорцени вести себя, манера общаться с подчиненными – а в некоторых случаях и с офицерами намного выше его по чину – всегда шокировала. И не только Гольвега.