Юношеские годы Пушкина

Никто не отрывал глаз от расходившегося маститого поэта, который своею по старинному напыщенною, но образною и искреннею речью возбудил во всех невольное желание испытать самим описываемое им «блаженство». Один Дмитревский только, чтобы не отстать в еде от других, продолжал двигать челюстями: при отсутствии зубов разжевывание пищи представляло для него немаловажный труд. Теперь, благополучно покончив с этим делом, он обтер губы салфеткой и обратился к хозяину:

– А позвольте спросить, Гаврила Романыч: где же вы видели у нас такие оперы?

– Где-с? Да… Аблесимова «Мельник» – раз; ну… – Гаврила Романович запнулся.

– Раз – и обочлись?

– Да ведь я говорю не о тех операх, что есть…

– А о тех, что будут?

– Ну да… Вот погодите, любезнейший, дайте мне только справиться с моим «Грозным»… – Эй, Михалыч!

Михалыч, или, точнее, Евстафий Михайлович Абрамов, из крепостных Гаврилы Романовича, был у него не то мажордомом, не то вторым секретарем и допускался также к барскому столу. За безграничную преданность и примерную расторопность Державин очень ценил его.

Единственной крупной слабостью Михалыча были крепкие напитки, и потому Дарья Алексеевна очень неохотно сажала его за один стол с гостями; но муж всегда отстаивал его:

– Ничего, душечка! Делай, будто ничего не замечаешь.

Сегодня Абрамов успел уже не в меру воспользоваться обилием на столе разных наливок и настоек по случаю именитого гостя. Когда он приподнялся, чтобы идти на зов хозяина, то покачнулся и должен был ухватиться руками за край стола.

Дарье Алексеевне это было крайне неприятно. Она даже покраснела и замахала рукой:

– Сиди уж, сиди…

– Да я, друг мой, хотел послать его только в кабинет за рукописью… – почел нужным объяснить Гаврила Романович.

– А он, ты думаешь, так и отыскал бы? – возразила супруга. – Садись же – не слышишь? – строго повторила она Михалычу.

Тот покорно, с виноватым видом, опустился на свое место.

– А помните ли, дяденька, как вы сочинили для меня и сестер, когда мы еще были маленькими, что-то вроде оперы – шутку с хорами: «Кутерьма от Кондратьев»? – весело заговорила красавица племянница, Прасковья Николаевна.

 – У нас в доме, Иван Афанасьич, надо вам знать, было в то время ровно три Кондратья, – продолжала она, обращаясь к гостю, – один – лакей, другой – садовник, третий – музыкант. Оттого часто происходила преуморительная путаница…

– Как не знать, милая барышня, – отвечал Дмитревский, вдруг оживляясь.