Юношеские годы Пушкина

Нет, гром оружия россовВнемлет пространный Париж!И победитель Парижа,Нежный отец россиянам,Пепел Москвы забывая,С кротостью галлам прощает —И как детей их приемлет.Слава герою, которыйВсе побеждает народыНежной любовью – не силой!..]. После того Илличевский должен был также продекламировать свою оду на ту же тему и исполнил это с таким уменьем, что скроенная по точному образцу Ломоносова и Державина, напыщенная ода была прослушана всеми с видимым удовольствием и вызвала дружные аплодисменты.

– Ну, а теперь твоя очередь, Кюхля, – сказал Пушкин.

– Почему же моя? – застенчиво краснея, пробасил Кюхельбекер, однако стал расстегивать куртку, чтобы опустить руку в боковой карман.

– То-то, взял небось с собой. И я знаю даже – что.

– Ну уж нет!

– А хочешь, я тебе всю пьесу твою наизусть скажу?

– Говори!

Пушкин приподнял плечи и сгорбился, чтобы придать себе сутуловатую фигуру Кюхельбекера; после чего, подражая немецкому произношению последнего, с неестественным пафосом забасил:

– Страх при звоне меди заставляет народ устрашенный

Толпами стремиться в храм священный.

Зри, Боже! Число великий унылых тебя просящих

Сохранить им цель труд многим людям принадлежащий…[8 - Так буквально приводит А. С. Пушкин на память в письме к брату своему Льву Сергеевичу из Кишинева, от 4 сентября 1822 года, стихи Кюхельбекера «Гроза С-т Ламберта».]

Все присутствующие покатывались со смеху, Кюхельбекер же, чуть не плача, вскочил на ноги, нервно застегнул опять расстегнутую пуговицу куртки и завопил:

– Это уж не по-товарищески!.

Он так круто повернулся к выходу, что наткнулся на стул и уронил его с грохотом. Пушкин насильно усадил разобиженного на прежнее место.

– Экой ты, Вильгельм Карлыч, недотрога, право! Настоящий Дон Кихот Ламанчский: готов сражаться с баранами да с ветряными мельницами.

– А ты, Пушкин, что: баран или ветряная мельница? – спросил с кисло-сладкой улыбкой Кюхельбекер.

Пушкин, как и прочие, рассмеялся.

– Каков? Острит тоже! Нет, не шутя, Кюхельбекер, последние опыты твои не в пример лучше прежних – публично здесь заявляю: ты со дня на день совершенствуешься, и те стишки, что у тебя в кармане, я уверен, первый сорт. Покажи-ка их.

– Неохота доставать… – продолжал дуться Кюхельбекер.

– Я тебе помогу, – сказал Пушкин, живо расстегнул ему ту же пуговицу и полез уж к нему рукой за пазуху.