На дорожках неведомых

Стало быть, одолел!

– Одолел! На вот держи от меня, да от Добрыни тебе подарок! Теперь, как девки прознают, что ты с Горынычем совладал, так сразу за тобой косяком попрут, словно щуки по весне на нерест!

– Здорово, Емеля, – сказал Добрыня и, крепко пожав хозяину руку, обнял так, что у того хрустнули позвонки. Емеля ойкнул и, схватившись за руку, дрожащим, как у барана голосом, проблеял:

– Будь по легче, чай не бугая обнимаешь! Проходите, проходите, други мои дорогие. Мы с маманей, завсегда рады гостям, – сказал Емеля, пропуская вперед себя в хату богатырей.

Добрыня и Муромец, вошли в дом. Сняв с головы стальные шлемы, они трижды перекрестились на красный угол, где висела икона спасителя.

– Мир, до злата вашему дому! Я вижу Марфа, ты, не рада нам?! Вон дубиной встречаешь, словно мы не гости желанные, а какие разбойники, аль басурмане!

– Ой, Ильюша! Ой, касатик мой – окстись! Это я своего осталопа уму разуму учу, – ответила мать и спрятала колотушку обратно под печь. – Вы проходите, проходите к столу, люди добрые – присаживайтесь! Чай с холода пожаловали, а не с курортов заморских! А я сейчас полянку вам накрою.

Кашки моей пшеничной отведаете, да огурчиков соленых, – ответила Марфа и пропустила гостей к столу. – А коли мало будет, так мы и курёнка освежуем и в табаках его вам сварганим…

Марфа метнулась к печи, и открыла стальную заслонку. Она взяла ухват, который стояли рядом и ловко орудуя, подтянула на край печи еще горячие чугунки. С утра в большом чугуне томилась пшеничная каша со свиными шкварками и жареным луком.

Сняв крышку, запах деревенской снеди моментально наполнил хату, вызывая ароматом своим страшный аппетит. Илья Муромец, проглотил накатившую слюну и, покручивая пшеничные усы, сказал:

– Ладно, как пахнет! Будто не каша то, а невиданные заморские яства!

– Так для себя же готовим, а не для разбойного люда, – ответила Марфа и подцепив чапельником сковороду со ржаными блинами, сдобренных коровьим маслом поставила на стол.

Гости, сняв тулупы и железные латы, чинно уселись в голове стола в ожидании сытного угощения да хмельного меда, коим хата Марфы всегда была полна.

Тем часом пока мать накрывала на стол, Емеля, словно амбарная мышь, заинтригованный подарком, крутился вокруг мешка. Он старался добраться до его содержимого, но ни как не мог развязать тугой узел. Крутил его Емеля и так, и сяк – дергал шнурок за концы, но узел будто железный, его силе не поддавался. Наконец-то, после долгих мучений куль открылся.