Лютая охота

Сервасу было больно думать, что такая несказанная дикость и жестокость возбуждает гораздо меньше интереса в прессе и вызывает гораздо меньше негодования в соцсетях, у некоторых политиков и артистов, чем статьи о полицейских-расистах, которых ему доводилось лично отправлять в тюрьму, настолько стыдно было за их деяния. Его больно задевало, что у возмущения, как и у ненависти, существовала своя субординация. Но он знал, что это в порядке вещей. И в фильмах, и в литературе полицейский всегда представал классовым врагом, вооруженной рукой государства, символом репрессий.

Так было в течение веков, так и осталось во многих случаях.

Эстер Копельман осторожно отошла от дерева. Самира завела машину, и она быстро отпрыгнула назад и наклонилась к Сервасу. Мальчишки были уже метрах в тридцати от них.

– Давай, Мартен, садись!

Когда-то Эрик Ланг, которого подозревали в нескольких убийствах, сказал ему: «Вы занимаетесь грязным ремеслом». А персонаж фильма «Часовщик из Сен-Поля», который он видел в каком-то маленьком кинотеатре, говорил: «Дайте разрешение на ношение оружия и револьвер рабочему – и он станет полицейским».

А еще он знал, что и солидарность, и сочувствие всегда действуют только в границах клана, группы, братства или церковного сообщества и редко выходят за эти границы. Практически никогда…

Огромный камень из мостовой влетел в салон через разбитое ветровое стекло и плюхнулся на заднее сиденье. В это время журналистка с поразительным хладнокровием проходила мимо машины, словно все это ее не касалось.

– Мусу Сарра, – бросила она, удаляясь, – несколько раз видели в компании какого-то явно нездешнего человека. На вид богатого. Белого.

9

Ночь понедельника, 26 октября. Ариана вслушивалась в тишину. Страх был здесь всегда. Повсюду. Сильный страх. Ей никак не удавалось унять бьющееся сердце.

Однако в доме не слышалось никаких звуков, могущих вызвать ночные страхи, но разве отсутствие звуков менее тревожно, чем сами звуки? Теперь Ариану пугало абсолютно все. Например, голос какого-то незнакомого человека за дверью.

Или чьи-то шаги на улице у нее за спиной. На факультете один из знакомых рассказывал ей о Накбе. Это арабское слово означало «катастрофа» или «катаклизм». Оно относилось к исходу семисот тысяч палестинцев, согнанных с земель после арабо-израильской войны 1948 года. Она запомнила слово. Накба… А теперь у нее самой случилась ее собственная «Накба». Собственная катастрофа.

Ей вдруг захотелось, чтобы наступило утро.