Роман без конца. С чего начинается творчество

Стал присматриваться к новым лицам, своим однокурсникам.

В центровые сразу выдвинулись Князевы, братья-близнецы. У них папа в нашем институте преподавал. Сила и обаяние – море обаяния! – с легким бандитским налетом. Ни дать, ни взять, Жан-Поль Бельмондо, помноженный на два, и Петр Алейников в одном лице. То есть, в двух лицах. Оба бывшие гимнасты, потом карате занимались. После фильма «Пираты ХХ века» народ с ума сошел. Еще несколько вчерашних абитуриентов, выглядящих взрослыми дядями, составили окружение Князевых.

Некоторые – после армии. Рабфак тот же. Я почувствовал себя на обочине.

На «обочине», впрочем, тоже есть жизнь. Сперва больше общался с одним шумным холериком (имея в виду его характер, а не заболевание, боже упаси!), типичным «крикуном». Красивый такой, кудрявый, жутко общительный, всем приятель. Но, он быстро утомлял. С другим – длинным молчуном Гошей, получившим прозвище «Кран» – стали вместе ходить по вечерам до девочек, новоявленных однокурсниц.

Мы, пацаны, все вместе жили в школе, прямо в классе, из которого вынесли парты и втащили туда кровати с панцирными сетками.

Лежа в постели дымили, окурки втыкали под кровать, между половиц. Когда сигареты кончились, и деньги – тоже, стали потрошить свои бычки и сворачивать козьи ножки. Я в этом весьма преуспел! Девчонок, тех по домам расселили. У нас, в школе, они лишь на танцы собирались по вечерам.

Я все присматривался, может, какая понравится?– но нет. Самых смазливых сразу разобрали Князевы и прочие центровые, с ними не посоревнуешься.

– Они все принимают за чистую монету! – услышал я, как посмеивается один из центровых над той, которую провожает после танцев. Делалось еще обиднее за себя, – кто-то может просто поиграться с красивой девчонкой, какая на меня здесь и не взглянет. Каждая из тех, что остались «не разобраны», чем-то недотягивала в моих глазах. Огненную воду я по-прежнему не употреблял, в отличие от центровых, хотелось романтики.

Я старался быть остроумным в духе «нас со Стасиком». Пытался копировать его манеры, интонацию голоса, иронию, не понимая на самом деле, откуда ноги растут в его шутках.

Сам себе пародист! Жалкое, романтическое создание – Паша Уремин.

Готовясь с Мишином к вступительным экзаменам, я прочитал, наконец-то, «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка» – потрафил Тарасу. Слушая мой хохот, доносящийся из сортира, он удовлетворенно посмеивался. Книги настолько впечатлили, что попробовал сам сочинить что-то веселое, в духе Ильфа и Петрова.