Происки любви

Рано или поздно в такой период наступал момент, когда Виктору физически не хватало воздуха, аптекаревы двоились и множились перед его уставшими глазами, а театр абсурда, в котором он поневоле участвовал, принимал всё более масштабный вид, заполоняя собою все видимые уголки мироздания.

В подобный момент его не радовало уже ничто – ни новый выпуск на кассетах и DVD «Любви второгодника», ни внезапный показ «Белого утра» по Первому каналу, ни ретроспектива его фильмов в центре Москвы, в Доме Ханжонкова. Скорей, наоборот, его донельзя раздражало любое упоминание старых картин, поскольку он давно уже жил только новым своим фильмом, и ничто, кроме этого, его по большому счёту не волновало.

Виктор был прежде всего человеком процесса, результат как таковой интересовал его намного меньше. То есть, конечно, ничто людское было ему не чуждо, и он, разумеется, не без любопытства смотрел на то, как его детище выходит в свет, нервничал, ожидая реакции публики, особенно на первом показе, но все эти переживания на самом деле были жалким отголоском тех высоких эмоций, которые он переживал во время работы, когда только он один и был высшим судьёй собственного творения, мучаясь и становясь временами бесконечно несчастным, поскольку не находил единственного верного решения в движении ли актёров, в композиции ли кадра, в создаваемой ли им атмосфере сцены, а потом вдруг ощущая прилив невероятного счастья оттого, что всё же нужное решение находилось, и всё внезапно складывалось, и было понятно, что это оно и есть то искомое и лучше уже быть не может.

Ради этого ощущения и жил на свете Виктор Гордин, именно это и составляло смысл его существования. И каким бы ни казалось выпендрёжем или, говоря иначе, определённым кокетством его якобы напускное равнодушие к судьбе своих готовых картин, тем не менее это и было одним из его секретов, его тайной правдой, которая состояла в том, что он с трудом помнил свои прошлые работы, редко, как правило, нечаянно и без всякого интереса читал попавшиеся ему в руки рецензии, с искренним удивлением пересматривал свои фильмы, когда вдруг выдавался случай, всякий раз при этом поражаясь каким-то собственным открытиям и удачам или же, напротив, отчаянно страдая от внезапно замеченных им просчётов.

Но даже эти страдания были на самом деле достаточно поверхностными, он забывал о них очень быстро, поскольку все его помыслы были связаны с той работой, с тем фильмом, которым он жил сейчас, всё последнее время.