Воины бури

В уме у меня забрезжила новая идея. Озвучить ее я не мог, потому как сам до конца не обдумал, но чутьем угадывал, к чему клонит Рагналл. Эдс-Байриг – это обманка, и мы – не враги. До поры. Наш черед еще наступит, но не сейчас. Я повернулся к Ситрику.

– Веди людей обратно в Сестер, – велел я ему. – Иди той же дорогой, которой мы пришли. Ублюдки должны увидеть тебя. И передай Финану: пусть выставит завтра дозор у кромки леса.

– Господин? – удивился Ситрик.

– Скажи Финану, чтобы дозор был сильным! Сотня или полторы самое меньшее! И чтобы Рагналл их видел! Передай, чтобы патрулировали между дорогой и рекой, – пусть северяне думают, что мы замышляем напасть с запада.

– Напасть с… – промямлил он.

– Просто выполняй! – рявкнул я. – Берг! Ты со мной!

Рагналл создал нам помеху для переправы через реку и заставил сосредоточить все наше внимание на Эдс-Байриге. Он демонстрирует свою осторожность: устроил мощную твердыню, намеренно избегает дразнить нас, высылая отряды на юг. Но все, что мне было известно о Рагналле, говорило: это кто угодно, только не осторожный человек.

Это воин. Он быстр в движениях, бьет без жалости и величает себя конунгом. Раздающий золото повелитель, покровитель бойцов. Люди будут идти за ним до тех пор, пока его меч и копье приносят им пленников и захваченные пашни, а никто еще не разбогател, выстроив в лесных дебрях крепость и приглашая врага к атаке.

– Передай Финану, что я вернусь завтра или послезавтра! – крикнул я Ситрику. Потом кивнул Бергу и двинулся на восток.

 – Завтра или послезавтра!

Берг Скаллагримрсон был норманном, принесшим мне клятву верности. Верность в уплату за то, что тремя годами ранее я сохранил ему жизнь на морском берегу в Уэльсе. Ему не составило бы труда в любой миг удрать на север, в королевство Нортумбрия, и найти там дана или соотечественника-норманна, который с радостью возьмет на службу молодого, крепкого дружинника, но Берг соблюдал присягу. Он был узколицым голубоглазым парнем, серьезным и вдумчивым. Волосы он носил длинные, на норманнский манер, и даже уговорил дочку Ситрика нацарапать ему на левой щеке рисунок при помощи иглы и чернил.

– Это что? – спросил я, когда шрамы слегка поджили.

– Волчья голова, господин! – возмущенно ответил он.

Голова волка являлась моей эмблемой, и изображение было способом выказать преданность, хотя, честно говоря, даже когда рубцы поджили, картинка больше напоминала перепачканное свиное рыло.

И вот мы вдвоем поскакали на восток.