Противоположности

Сколько раз он её слышал после таких загулов друга? Три, семь, пятьдесят? Не важно. Но то, с каким тоном она произнесена, каждый раз вызывала одну и ту же реакцию:

– А ты придурок.

– В последнее время мне об этом сообщают все, кому не лень, – откинулся Нэйт на кровать, удобно подкладывая подушку под голову, и осмотрел комнату. Светлая, чистая… почти. Знакомые стены, но не его обитель. Значит, Маркус притащил его пьяную тушку к себе. Что же, неплохо. Уже не привыкать. Частенько грешен в том, что друг оставлял его у себя, не брезгуя, что кишки могли не справиться, выворачивая внутреннее содержимое наружу – привык.

Ещё немного бы сообразить, склеить моменты вчерашнего. То, что он напился – это ясно, но необходимо больше деталей. Единственный образ, который до сих пор стоял прямо перед глазами, чёртова Николь со своей сексуальностью. То, как она прижималась к Марку и её слова «ненавижу». Снова отвратительно, и душа вывернулась наизнанку. Точно блеванёт, если глубже уйдёт в воспоминания. Пока он проглотит это. Пускай подождёт до лучшего момента в сознании.

– А ты и не отрицаешь, —Маркус посмотрел прямо на него, а у Нэйтен почему-то впервые проснулась злоба на лучшего друга. Ревновал? Возможно. То, как рука друга скользила по спине Тёрнер, осталось скрипом на его зубах.

– Смысл отрицать очевидного, – и он прав. Как будто и сам не знал этого.

– Хоть мозги немного на месте, – рассмеялся друг, пока Нэйт осмеливался приподняться и сесть рядом на край, осматривая комнату уже на наличие его одежды, по-видимому, раскинутой в пьяном угаре.

 – Что собираешься делать с Мэй?

– В каком смысле? Что я должен с ней делать?

– Ты переспал с бедняжкой прямо в туалете клуба, – улыбка Марка спала, сейчас он серьёзен. Словно подводил к тому, что они давно должны обговорить.

– Твою ма-а-а-ть, – простонал Нэйт от собственной глупости, опуская голову и запуская в спутанные волосы пальцы, взъерошивая их ещё сильнее. Воспоминания наплыли со слишком большой скоростью. Слишком быстро. Моментально.

Действительно стало тошнить… от самого себя.

Стоны Мэй хуже утренних дятлов по вискам. Девичьи вскрики, которые он заглушал ладонью, потому хотел слышать их не от неё. Влажные звуки от соприкосновений тел. Он почувствовал себя последней мразью, когда заставил маленькую Мэй нагнутся сильнее, выгибая спину, чтобы не видеть её лица, и входя до самого основания, выпуская отравленную ярость, что кипела в крови. Прямо там, в грязной кабинке, рядом с бачком. Грязно. Пошло.