Творчество и потенциал. Выпуск 4

Не было никакой возможности проникнуть туда. А то, что свидетельство о его рождении хранилось там, Эжен не сомневался.

Он несколько раз подходил к двери и ждал, что дед выйдет куда-нибудь ненадолго. Дед выходил, не замечая его в коридоре, но в этот момент Эжен впадал в ступор. Ноги его наливались свинцом, сердце бешено колотилось, на лбу выступала испарина.

Мальчик не мог сделать ни шага в сторону кабинета.

Кто-то легонько толкнул его в спину. Эжен резко повернулся.

Гувернантка стояла прямо перед ним.

– Мадемуазель…

– Так ты никогда не решишься! В конце концов тебя обнаружит здесь кто-нибудь кроме меня!

– Вы неправильно поняли, мадемуазель!

Это прозвучало жалко. Ему стало противно из-за вынужденных оправданий перед этой почти прислугой. Он разозлился. Вскинул голову:

– У вас нет других дел?..

– Ты мне указываешь мое место? – Девушка отшатнулась от удивления. – Я хотела тебе помочь!

– Вы, мадемуазель, думали меня подразнить! – Эжен сделал шаг в ее сторону. – Что вы себе вообразили – что мы с вами друзья?! Вы забываетесь! – Вся злость на самого себя, на свою нерешительность, на то, что его застали в такой невыгодной позиции, всё его смущение сейчас преобразовалось в желание доказать свое превосходство, продемонстрировать явное преимущество.

Мальчику так яростно захотелось унижения девушки, так физически захотелось увидеть его, что он задрожал всем телом.

– Я вынужден напомнить о вашем положении в доме моего деда, а значит, и в моем доме.

Закончить ему не удалось. В коридоре раздался звук звонкой пощечины. Лицо словно обожгло. Эжен еще выше вскинул подбородок. Гувернантка ударила с другой руки. Ее ладони взмывали вверх по очереди. Боли он уже не чувствовал: щеки онемели.

Он смотрел девушке прямо в глаза. И ему нравилось то, что он видел. Там было куда меньше уверенности, чем в ее руках. Там был страх.

– Довольно! – голос деда раздался неожиданно. – Пройдите в кабинет! – дед обращался к гувернантке.

Мальчик отрицательно мотнул головой. Знал бы дед, как ему хорошо… Так хорошо, что его ноги дрожали от приятной слабости, накатившей на него. Подступавшая к нему сладостная дремота была похожа на ту, что охватывала его всякий раз, когда он, лежа в постели, поглаживал свое тело.

Но тогда он обычно чувствовал еще стыд, понимая, что совершает нечто запретное. Сейчас ощущения стыда не было.