Свобода печали

В дневнике, в письмах – отчаяние, в одном из них она сравнивает себя с героинями Чехова из пьесы «Три сестры»: «Сижу на вокзале и жду, жду, жду. Годы, люди, события – все проходит мимо, а ты видишь только какие-то серые пятна». Были, конечно, проблески света и в этом городе, но в целом, читая «ивановские» страницы дневников Елены Рощиной, испытываешь какой-то мистический ужас. Будто тени будущих убийц брошены на листы ее последних дневниковых записей.

Елене Рощиной было дано многое. Она обладала зорким сердцем, владела словом.

Это раздражало бессловесную сволочь. Елену Рощину нельзя было купить, склонить к жульничеству, заставить жить по законам толпы. Ее убили… И все-таки высшая правда существует. Существует хотя бы потому, что Бог дал нам возможность заглянуть в дневники, письма, прочитать стихи, статьи, в которых радуется и тоскует, печалится и надеется бессмертная человеческая душа.

Леонид Таганов

Стихотворения

Октябрь

Обрушился наш сад и золотом, и пеплом

На сморщенные лбы непроходимых луж,

И гривы у рябин, растрепанные ветром,

Причудливо сплелись венком нежнейших дружб.

Вокруг крепчал октябрь, в костры сгребали листья,

И дым в саду был сиз, как стая голубей,

И старый дом-корабль, у нас читая в мыслях,

Старательно хранил печать судьбы твоей.

И бережно меня за подбородок ветка

Взяла, как своего ребенка, – на испуг,

И дымный вкус осеннего терпенья

Коснулся снова запаленных губ.

9 октября 1988

Монастырская тюрьма

За этим забором и небо оправлено в проволоку,

У главных ворот часовым замерла тишина,

По полу кирпичному судьбы российские – волоком,

И старость, и страсть переплавив, как редкий металл.

Прекрасные очи успеют наплакаться досыта,

До ярости мудрой, и тут не сносить головы,

Под грохот замков уведут неуемную до свету,

И годы сомкнутся, как веки холодной воды.

Устанут и руки, и мысли, а душу бессонную

Евангельский стих не спасет от прорывов ночных,

Лишь колкая ветка с платочным муслином шиповника

Усладу покоя дарует в посулах благих.

29 марта 1989

* * *

Золотистый запах чабреца,

Коммунальной кухни западня.

Отрешенность бледного лица

Мучает и трогает меня.

Знаю, как остры твои края,

Как жесток беспомощный порыв.

Птица черноперая моя,

Искра угасающей поры!

Спутаны потоки слабых жил

На запястьях сношенной судьбы,

Вымолю – чтобы вовеки жил

В перехвате черной высоты.