Деревенька моя

Старшая дочь Нюшка деревянным гребнем с крупными зубцами «искала» у неё в голове. Прерывать своё занятие тётка и не думает, с удовольствием сопит в колени Нюшке и затевает со мной разговор:

– Мать – то дома?

– Дома.

– Прибралась?

– Ага.

– Чего ели-то ныне?

Мы ещё ничего не ели, да и будет ли какая еда, не знаю. Мне неудобно об этом говорить, ещё подумает, что я голодный и станет меня жалеть.

– Затируху ели, – отвечаю тётке и чувствую, как со стыда загораются уши.

Мне бы сейчас выскочить из избы, да не могу возвращаться без огня.

Что скажет мама?

А у тётки от моего ответа перехватило дыхание, слюну сглотнула.

– Вишь, люди живут. Затируху едят. А тут,.. – делится она с Нюшкой.

– Ладно уж…«едят». Дай вон человеку огню, – буркнула Нюшка, отстранив голову матери.

В туго скрученный соломенный жгут тётка Ариша вправила мне дымящийся кусок кизяка. Смущённый от своего вранья и радостный – несу огонь! – не чувствуя под собой ног, бегу домой, к маме. За мною в лог, как от сбитого самолёта, тянется, вьётся на ветерке тёмный хвост дыма.

А мама уже приготовила лежанку к розжигу. Лежанка наша даже не лежанка. Просто стоит на кирпичах перевёрнутый вверх дном (дна тоже нет) большой двухведёрный чугун с дыркой в боку. В неё вставлена жестяная труба. Верхним концом труба упирается в дымоход. Пока мама возится с лежанкой, шмыгаю в подпол за картошкой. Полая вода подмочила её. Полмешка сухой, уже порезанной для посадки, стоит в углу. Брать её ни за что нельзя. Да я и не пытаюсь взять.

Разве я не понимаю. Вылавливаю в ледяной воде мягкие, тронь пальцем, развалятся, гнилые картофелины. Осторожно снимаю с них прозрачную кожуру и из серо-жёлтого крахмального комочка начинаю делать лепёшки. Для мамы, для себя, для сестры школьницы.

Печь их на раскалённом чугуне запросто. Шипят тоненько. Вначале краешки румянятся, потом и серёдка затвердевает. Через минуту, другую лепёшки соскакивают вниз на кирпичи, в золу. Я подбираю их, отламываю крошками и кладу в рот. Пару крахмальных лепёшек даю маме.

Она тоже жевать не торопится, продлевает удовольствие.

– Вот и пообедали мы с тобой, Митя, -удовлетворённо говорит мама. – Переживём. Это разве голод. Голод вон на Украине был в тридцать третьем. Деревнями вымирали.

«Вымереть деревней» мне представляется, что все дома в деревне повалились в одну сторону на бок и замерли в таком положении.

– А чего ж люди не уезжали, где не голод?

– Куда ж уедешь. Власти не пускали. Нельзя.