Обыкновенная любовь

Из соседней комнаты доносился всхлипывающий голос сестры:

– Я ещё за калиткой услыхала, как она крикнула, но не поняла, откуда. Побежала в дом, обыскала сараи… Нигде нет. Заглянула в палисадник, а она лежит на цветочной грядке. Вся в крови!..

– Крепись, Оленька, крепись. Ты же у нас боевая, – послышался второй, очень знакомый голос.

Люба была в полуобморочном состоянии и, как ни силилась, не могла вспомнить, что с ней произошло.

– А как сейчас она чувствует себя? – послышался мгновение спустя всё тот же глуховатый голос.

«Александра Ивановна, литературка!» – узнала Люба.

– Спит, – едва слышно сказала Оля. – Матвеич сделал ей успокоительный укол.

– Это хорошо, пусть набирается сил. А то она впечатлительная, не выдержит похорон.

«Мама!..» – обожгла Любу страшная мысль.

Когда она снова пришла в себя, в комнате уже было тихо. Оля примостила голову на краешек её подушки и дремала, сидя на стульчике.

Люба осторожно привстала на локтях и попыталась неслышно сползти с кровати. Но Оля тотчас открыла глаза.

– Нет-нет! Тебе нельзя вставать! – запротестовала она и уложила сестру обратно в постель.

– Голова ужасно болит… – простонала Люба и спряталась под одеяло.

– Погоди минутку! – Оля сдёрнула одеяло с лица сестры и стала проворно шарить под подушкой, нашла там какую-то таблетку, сунула Любе в рот, подала ей стакан с водой и повелительно сказала: – Выпей. Это хорошее лекарство.

Люба послушно проглотила таблетку и обессиленно добавила:

– И вдобавок приснился страшный сон.

– Спи. Ты ещё совсем слабая… – всхлипнула Оля.

– Это не сон? – догадалась Люба, всматриваясь в заплаканное лицо сестры. И сестра не выдержала, упала лицом на подушку рядом с ней, и они, обнявшись, горько разревелись. А когда слёзы кончились, Люба спросила:

– А сейчас она где, в больнице?

– В морге, – всё ещё всхлипывая, ответила Оля. – Завтра привезут домой.

* * *

Хоронили Ульяну на третий день, под самый вечер (ждали из армии сына, но так и не дождались). Народу было не счесть.

Люба страшно осунулась и побледнела за эти дни. Даже её необычайно яркие васильковые глаза, казалось, выцвели от слёз и уменьшились в размерах.

Перед выходом процессии из дома Матвеич дал ей очередную горьковатую пилюлю, и она до самого кладбища не проронила ни единого слова.