Дорога в Рим

– Брось как можно глубже, – велела жрица.

Подступив к печи, насколько позволял жар, Фабиола размахнулась и закинула пластинки в огонь – пламя слизнуло их в мгновение ока. Девушка вздохнула: дело почти сделано, однако оставшаяся часть заботила ее не меньше – ей совсем не хотелось получить божественную кару как расплату за совершенное. По римской манере ее приношение делалось с особыми оговорками, и сейчас, взвинченная этой мыслью донельзя, она даже не заметила, как мысленная молитва зазвучала вслух.

– Охрани меня от зла, великий Орк, – шептала девушка, не отводя взгляда от бушующего пламени.

Жрица за спиной тихо ахнула, и до Фабиолы наконец дошло, что ее просьбы слышит не только бог.

– Кто это – Доцилоза? – выдохнула внезапно побледневшая жрица.

– Моя служанка. А что?

– Не рабыня? – разочарованно переспросила служительница.

– Бывшая, – в замешательстве кивнула Фабиола, озабоченная тем, чтобы не выдать собственного происхождения.

Лицо служительницы озарилось надеждой.

– Сколько ей лет?

– Точно не знаю. Наверное, около сорока.

Все самообладание жрицы разом схлынуло – перед Фабиолой стояла юная девушка с исстрадавшимся лицом.

– Кому она принадлежала?

– Йовине. Владелице Лупанария.

– Хвала Орку! – ахнула жрица. – Мать жива!

Настал черед Фабиолы удивляться.

– Сабина?

– Ты знаешь мое имя? – настороженно спросила жрица.

– Доцилоза часто его упоминала, – улыбнулась Фабиола.

По лицу жрицы скользнула слабая улыбка.

– Где она сейчас?

– В моем доме. Недалеко отсюда.

Сабина с облегчением вздохнула, однако тут же обрела прежнюю твердость:

– Ты ее хозяйка? Почему? Йовина умерла?

Фабиола едва подавила в себе желание возмутиться допросом – в другое время она никому не спустила бы такой наглости! Однако сейчас не время для бурных сцен, да и судьба Доцилозы ей небезразлична.

– Йовина жива, хотя лишь богам известно, сколько она протянет. Я тоже принадлежала ей, как и Доцилоза.

– Вряд ли ты была домашней рабыней, как моя мать, – фыркнула Сабина.

Ноздри Фабиолы гневно дрогнули. Обычные домашние рабы стоили куда меньше, чем пригожая девственница, потому-то Гемелл и продал ее в публичный дом – и выбора у нее тогда не было.