Побег

Я всегда считала, что это миф, выдуманный для того, чтобы отбить у Гадюк всякую охоту ставить что-то или кого-то выше своих королей. Это ведь не может быть правдой. Однако выражение лица Торина впервые читается безошибочно, и я понимаю, что его предупредили. У меня от ужаса сводит живот, и я бы удрала, если бы было куда.

На палубу выходит отец, щеки его раскраснелись от рома, глаза налиты кровью, и он подзывает нас.

Не остается ничего, кроме как подчиниться.

Когда мы с Торином подходим к нему, вся команда смыкается в круг.

Церемония скрепления уз началась.

Я не знаю, куда смотреть, поэтому надеюсь, что никто не видит, как по моей коже сыпью расползается страх. Просто гляжу вперед, пока от усилий мои глаза не застилает влага. Потому что я знаю, что грядет, знаю, что не смогу этого избежать, так что глаза у меня на мокром месте не из-за напряжения, а от слез, которые я пытаюсь загнать обратно. Теперь к нам приближается Клив, держа серебряное блюдо, на котором лежит цепочка, составленная из множества звеньев, горящих жаром печи.

Отец надевает толстые рукавицы и велит мне поднять левую, а Торину – правую руку. Наши запястья смыкаются, и, вероятно, чувство, что уж лучше я побегу, брошусь за борт и погибну смертью, которой боюсь больше остальных, чем сделаю это, передается через кожу, потому что, к моему удивлению, Торин обращает на меня свой взгляд.

– Дыши, – шепчет он так тихо, что, возможно, мне это только грезится.

На долю секунды в нем исчезает всякое притворство, всякая фальшь. Мы просто два человека, которым вот-вот предстоит пережить общую боль, и я из солидарности слегка киваю ему.

Теперь отец держит раскаленную докрасна цепочку и аккуратно обматывает ею наши вытянутые запястья, связывая их. С нестерпимой болью металл прожигает плоть, разъедает кожу и оставляет свою печать. Сжимаясь всем телом, я заставляю себя не дрожать.

– Да будете все вы свидетелями клейма их обещания. – Голос отца оглашает вечерний воздух, хотя торжественность момента несколько тускнеет от пьяной небрежности его слов. – Гадюка и корона станут одним целым, и пусть тела их несут эту печать, как символ клятвы, которую они дали.

С этими словами он снимает цепь, а с ней – лоскуты кожи.