#на краю Атлантики

А главное, как им было объяснить, что лишь только Юля начинала переживать из-за здоровья Кати и эпидемии, как она сразу закрывала глаза и переносилась в свое укромное место, где ей было все равно? Она будто растворялась в воздухе, переставала существовать для физического мира. Каждая клеточка ее души разносилась по ветру, и уже никто не мог достать ее и внушить свои идеи, потому что ее было не найти, душа ускользала от людей, рассыпанная в пространстве. И тут же логические доводы меркли, риски и опасность, внушаемые другими людьми или по собственной воле забредшие в ее мнительный разум, будто блики на воде, раз блеснув, исчезали.

Она говорила себе, что все это была условность, надуманная и неощутимая, – и легко избавлялась от нее. Человек, не переживший этого, никогда не поймет. Никогда не поймет, как любящая мать может принять решение везти на Тенерифе дочь, над тактикой лечения которой ломали голову врачи, а сама эта тактика менялась каждые полгода из-за столь частых неудач.

Это и был ее план, которого они не понимали, но который она избрала для себя и дочери два года назад: жить так, словно над ними не висел дамоклов меч, будто Катя была обычная девочка, а она – обычная мать и они ничем не отличались от других людей. И она не позволит никаким эпидемиям вновь ввергнуть ее в состояние безотчетного страха.

– Мы просто думаем, – продолжил Йохан после неловкого молчания, – что нам будет плохо везде: и здесь, из-за большого скопления людей, и на Тенерифе, но уже из-за недостаточно надежной медицины. Просто плохо будет по-разному.

– Там крошечный город, пара тысяч человек, это не Франкфурт, – вторила ему Юля. – Даже когда в городок приезжают туристы, людей все равно мало. Пляжи пустуют. И каждый день сильнейшие ветра, которые уносят инфекции. Мы никогда, никогда ничем не болели там.

– Решать вам, вы родители, – сказала Грета. – Вы в ответе за дочь.

Слова ее, не совсем искренние, а скорее, наоборот, двусмысленные, прозвучали зловеще.