Домик в Оллингтоне

Мне кажется, что если бы эти две личности лучше знали сердце и душу друг друга, они, право, лучше бы любили друг друга.

Кросби объявил Лили свое намерение.

– В среду! – сказала она, и бедненькая побледнела от душевного волнения при этом известии.

Он объявил ей без всякого предупреждения, не думая, вероятно, что подобное объявление подействует на нее так сильно.

– Непременно. Я уже написал леди де Курси и назначил середу. Нельзя же мне прервать знакомство и, может быть…

– Ах нет, Адольф! Неужели вы думаете, что я сержусь на вас?.

– Я пробыл уже здесь более шести недель.

– Да, вы были очень добры. Как быстро пролетели эти шесть недель! Какая огромная перемена произошла в это время со мной! Не знаю, так ли она заметна для вас, как для меня, я перестала быть куколкой и начинала становиться бабочкой.

– Но, Лили, пожалуйста, не будьте бабочкой, когда выйдете замуж.

– Нет, вы меня не поняли.

– Только три денька!

– Когда же мы опять увидимся? – спросила Лили, подходя к церковной ограде.

– О, как трудно на это ответить! Надобно спросить председателя наших комитетов, когда он опять уволит меня в отпуск.

После этого ничего больше не было сказано, Кросби и Лили вошли в церковь вслед за сквайром и вместе с другими расположились на фамильных скамьях. Сквайр сел отдельно от других, в уголок, который он занимал после смерти своего отца, и оттуда делал возгласы громко и внятно, так громко и так внятно, что в этом отношении с ним ни под каким видом не мог сравняться приходский дьячок, несмотря на все свои усилия.

– Нашему сквайру хочется быть и сквайром, и пастором, и дьячком, и всем чем угодно, да, пожалуй, и будет, – говаривал бедный дьячок, жалуясь на притеснения, которые испытывал со стороны сквайра.

Если молитвы Лили и были прерываемы ее новой печалью, то, мне кажется, ей можно простить эту вину. Она знала очень хорошо, что Кросби не намерен больше оставаться в Оллингтоне. Она знала не хуже Кросби день, в который кончался его отпуск, и час, в который ему следовало явиться в должность.