Дети Шини

Гопники моментально подрулили и вывалились скопом из машины, даже молчаливый водитель, который оказался здоровенным амбалом.

Завидев их, ребята так растерялись, что никто дернуться не успел. Водитель и жирный согнали нас в кучу, а Кепка и Шапка по-хозяйски полезли в «Газель». Первым делом выковыряли оттуда Амелина и кинули к нам, а затем принялись доставать сумки. Возиться особо не стали, просто раскрывали одну за другой и вытряхивали содержимое на снег.

Мои деньги и карточку нашли первыми, завернутыми в тетрадный клетчатый лист.

Деньги Герасимова лежали в кармане куртки, их забрал амбал. У Насти рассыпалась стопка сторублевок, уроды сгребли и их. Кроме того, они забрали все телефоны, карточки, ноут Петрова и планшет Герасимова. Наличность Маркова обнаружилась в носках. Бумажник Якушина Шапка, не раскрывая, пихнул себе в карман.

Напоследок они забрали пакет из «Макдоналдса» с тремя оставшимися гамбургерами и большой коробкой нагетсов.

Первой очнулась Сёмина и, камнем бросившись на кучу, начала спешно собирать свои вещи. Наверное, потому, что сверху оказалось ее нижнее белье.

– Капец! Просто финиш! Полная задница, – впервые в жизни я видела на лице Герасимова столь бурное выражение эмоций.

– Откуда они взялись? – промямлил совсем сникший Петров.

– Прямо на улице заловили, – Марков, кажется, единственный сохранил присутствие духа.

– Ясное дело откуда, – сказал Амелин, кутаясь в шарф. – Твои друзья – хорошие парни нашептали.

– Полицейские? – ахнул Марков. – Думаешь?

– Естественно. Не могли же они сами отнять у тебя деньги, которыми ты так лихо перед их носом размахивал.

Тут Петров неожиданно вскинулся, полез в машину, под переднее сиденье и с победоносным видом вытащил оттуда спрятанную мною камеру:

– Осеева, ты чудо!

– Капец, ну капец! – не унимался Герасимов.

Вдруг из снежной пелены нарисовался Якушин собственной персоной. Он шел не спеша, вразвалочку, спокойный и довольный, с широкой полоской белого пластыря на носу. И только с удивленным видом подошел, как мы все, словно по мановению дирижерской палочки, начали орать на него.

Якушин какое-то время терпеливо слушал, но вскоре не выдержал и тоже начал кричать, что он никому не навязывался и ничем не обязан.