Дети Шини

Якушин, Герасимов, Петров и Сёмина пошли по дороге, а мы с Марковым поперлись прямиком через поле, как дебилы, которые не ищут легких путей. Потому что Амелин пошел с нами просто за компанию.

Ветер в поле оказался дичайший. С меня сдувало и капюшон, и шапку, глаза слезились, руки мгновенно заледенели.

Пакеты приходилось волочить по снегу, но это оказалось не так легко, как мне представлялось. Сугробы были выше пояса, а снег забился не только в обувь, но и в рукава, и в карманы, и даже за шиворот.

Минут через пятнадцать тяжелых физических мучений я отчетливо поняла, что мы с Марковым – тупые и упрямые бараны, которые ради самоутверждения готовы биться лбом о стену.

А потом просто легла. Потому что у меня болело все и сил – ни моральных, ни физических – не осталось. Голова гудела и полыхала жаром, в висках стучало сердце.

Здесь было еще тише, чем в лесу, и казалось, эта тишина вот-вот выдавит барабанные перепонки. Было даже слышно, как где-то звенят высоковольтные провода, как прошла очередная электричка, как тяжело дышит ушедший довольно далеко вперед Марков.

– Ты чего? – Амелин, едва держась на ногах, принялся меня тормошить.

– Нужно отдохнуть.

– Отдохнешь потом.

– Отстань, пожалуйста.

– Нет уж, давай вставай. Женщинам нельзя на снегу валяться.

Он кое-как выпрямился, собираясь меня поднять, но я предупредительно согнула ногу в колене, намекая, что, если вздумает это сделать, я буду лягаться.

– Много ты знаешь. Сказала, отстань.

– Знаю, что ты можешь замерзнуть и заболеть.

– Заболеть? Вы с Сёминой такие нежные создания: ах, можно заболеть, ах, можно умереть. Ладно, она хоть девчонка, а ты?

– А я не ввязываюсь в то, с чем не в силах справиться.

Эти слова прозвучали с таким неожиданным ехидством, что я, стиснув зубы, вскочила, отряхнулась и, пихнув его со злости в сугроб, поплелась догонять Маркова.

К деревне мы выбрались с малиновыми лицами, в куртках нараспашку и насквозь мокрые. Вышли и дружно повалились в снег у дороги.

К тому времени окончательно стемнело, и лишь где-то в глубине деревни, точно белая луна, горел одинокий фонарь.

После того как внутренний жар спал, стало жутко холодно. Промокшая изнутри и снаружи одежда очень быстро промораживалась и дубела.

Марков попытался заставить нас делать какие-то упражнения, чтобы согреться, но в итоге и сам оказался на это не способен.

Победа была за нами, но оказалось, что толку в ней никакого, потому что, куда идти дальше, никто не знал.