Имам Шамиль. Том второй. Огненная тропа

Как бесславно я погибаю! – глухо, как волк, попавший в капкан, выл и рычал он. – Пр-рости меня Имам, что не с тобой…Пр-ростите и вы, братья, что не сумел я отмстить за вас!

Встряхнув головой, и рывком приподнявшись на локте, он увидел перед собой: пенистую лошадиную морду, коричневую черкеску с густыми рядами газырей, ноздрятое дуло винтовки и налитые злостью глаза на буром от загара лице.

– Тю-ю! Не дёргайся гад! Зашибу-у! – заорал казак и свинцовый шрам, на его облупившейся щеке, накипел жаром, став рдяным и спелым, как гребень петуха.

В это мгновение подоспевшие казаки осадили над ним коней, подняв клубы пыли. Живо, держа винтовки наготове, взяли в оцеп.

Тот был, точь в точь подстреленный беркут. Весь забрызганный кровью своего коня, с оскаленными зубами в бороде и горящими глазами, он дичало, озирался по сторонам, опираясь на левую руку, в правой держал кинжал, готовясь дорого продать свою жизнь. В его мрачном взгляде страха не было, одна ненависть и презрение.

– Э-ээй! Дэлль мостугай! – свирепо прорычал он.

 – Чиво ждёш-ш. собака? Убэй мина, гяур-р! Вах! Мой рэзал бы твой глотка, как баран, рука нэ дрогнул…Килянусс Аллахом!

Казаки колебались секунду другую: убить, не убить? Один из них раскострил трубку, колупнул носком ялового сапога щебень.

– Как думаш, Петро, он чьих кровей будет? Даргинец? Капучин? Андиец, может? Ят в изних племенах небельмеса…

– Всё мимо. Авар! Я их гадюк знаю! Точно тебе гутарю, Семён.

Верь, я пороху нанюхался в Дагестане не с твоё! Знаю их упырей и по крою, и по говну ихнему.

Ишь, матёрый волчара! Ему и жить то паскуде пустяк, а он всё одно…за кинжал схватился.

– Э-ээй, шакалы! Билят, сучка ваш мат! – жаждая одного – быстрой смерти, харкал страшные оскорбления, Гобзало снова скрежитал зубами; в бессильной злобе сжимая рукоять кинжала. – Убэй, урус! Стрэляй, заруби мой, если твой смэлый. Если мужчина!

– Это он – стервец, Лавруху кончал! С-сука! – лязгнул затвором крепкоплечий рыжеусый казак, померцал зелёными, олютевшими враз глазами, и хищно оголяя плотные клыкастые зубы, прохрипел: – Анну дай, братцы, я ему мозги выплясну! Мать нашу ишо, пёсья лодыга, поминать будя! Уж эйтот коршуняга в досталь наклевался казацким мясом! Напился кровушки гад!

– Погодь, Проха! – густобровый хорунжий Первухин заступил путь рыжеусому.

Цепко прирос корявыми пальцами к стволу винторя и рявкнул: – Шойт рот раззявил! Исшо рано тебе офицерству свою казать…Сперва выслужись, а уж потом гавкай.