Мой ласковый, мой нежный…

– Какую еще комиссию? – вместо онемевшего от страшной догадки Михасева пробулькал Булсары Ибрагимович.

– Эту…как ее…с инвестициями! Деньги, которая даст! – Сергеев сурово воззрился на представителей центрального офиса, стоя рядом с председателем. У него привычно зачесался и задергался спусковой палец правой руки «Эх шугануть бы этих недотеп, а вон того тощего в карцер денька на три бы!». Но ему этого было нельзя и невозможно уже последних лет сорок. Свою охранную душу он отводил, пока глаза не потеряли прицельную зоркость, стрельбой по вольной, неохотничьей птице, за которой бегать по лесам не надо.

– Ааа! Инвестиционная комиссия!? – безмятежно, с удовольствием перевел на офисный язык Булсары Ибрагимович.

– А мы кто по-твоему!? – зашипел с физиономией в красно-белых тонах от злости Михасев! Сергеев, уловив начальственный гнев, сменил уверенность на желание стать невидимым, сжался, уменьшился в росте и принял насколько смог виноватый вид.

– Вы, Рено Аркадьевич – руководство! Так сказать, прибыли с помощниками навстречу этой самой комиссии! – четко отрапортовал он.

«Ну держись, Сергеев! Сейчас наш автомобильчик заведется!» комиссия понимала, что грядет и со смирением встала по стойке смирно с покорно-внимательными выражениями лиц.

–Мы и есть комиссия! Работяги хреновы! Нам деньги как воздух нужны! В том числе и для вас, дармоедов! А я-то думаю, чего это он так не к месту заболел, начальничек ваш! А он и правду заболел! Простой росейской болезнью…

Истинный ариец без нордического, выдержанного характера, гауптштурмфюрер Михасев стоял перед расстрельной командой широко расставив ноги, в идеально выглаженной монохромно-черной форме отряда Шуцштаффель и орал! Орал, наверное, на чистом арийском языке с невесть откуда взявшимся интонационном аудиосинхроном на русский.

Рядом, в прикиде ведущей советской программы «Время» занималась сурдопереводом Инесса Криксен с изумлением на подвижном лице и с круговертью гибких изящных рук. Она была прелестна, на бежевую, расшитую цветами и мотыльками свободную блузу был одет джинсовый сарафан, напоминающий школьный советский фартук. На открытой шее покоилась петля громоздких темно-красных бус.