Ты уверен, что хочешь это знать?

И это не просто настораживает, это наводит на самые неприятные рассуждения. Как-то мне в жизни не встречались люди, готовые добровольно расстаться с огромными деньгами за что-либо законное. Значит, артефакт либо невероятно редкий, либо из числа запрещённых, а возможно, и то и другое одновременно. За кражу такого предмета существует одно наказание, простое и незамысловатое, – смерть. И почему-то мне кажется, что статус невесты лорда Маркуса мне не слишком поможет. Кстати…а не потому ли исчезли предыдущие претендентки на тушку его светлости? Хотя нет, конечно, бред какой-то…Это же лорд выбирает невест, а не они его: не могут же в нашем чудесном государстве все девицы на выданье быть аферистками и воровками.

– Твой ответ, Кло? – Керт внимательно смотрел на меня изумительно красивыми чёрными глазами и не мешал мне думать, – ты возьмёшься? Ты мой лучший «джокер», и сама прекрасно это знаешь. Если кто и справится, то только ты.

– Моя доля? – беря с блюда засахаренный орех, спросила я, и Керт ощутимо расслабился: раз мы заговорили о деталях, то, значит, я близка к тому, чтобы согласиться.

– Двадцать пять процентов от продажной цены, – пустил Керт пробный шар и ухмыльнулся, увидев мои иронично приподнятые брови, – не от рыночной, Кло, а от продажной! Ты же понимаешь разницу…

– Шестьдесят, – ровным голосом озвучила я явно завышенную цифру, но для Керта поторговаться – это святое, – и это при условии выполнения остальных моих условий.

– Да ты без гроша меня оставить решила?! – благородный гнев заставил главу Гильдии воздеть к небу пухлые ручки и округлить глаза, – да моя семья по миру пойдёт, бессердечная ты девчонка!

– Керт, твоей семье, как мы оба знаем, ничего не грозит в связи с отсутствием таковой, – я стащила второй орешек, – хорошо, только из сострадания к твоему несуществующему семейству – пятьдесят пять.

– Боги, Кло, а шуба-то тебе зачем? – Керт так опешил, что даже растерял запал, – твой потенциальный супруг купит тебе любую шубу, какую захочешь…

– А я хочу эту, и чтобы купил мне её ты, – заупрямилась я.