АШАМИ

Как узнала позже, они вели в производственные и складские помещения, там же, в подвале, располагались каморки для слуг. Жаб, не поворачиваясь, прошёл к центральному входу и скрылся за дверью, которая сдвинулась в сторону при приближении хозяина.

Наблюдая, как уходил Жаб, я не заметила, как ко мне подошёл управляющий – высокий, очень бледный и худой мужчина с вытянутым лицом, тонкими губами и презрительным взглядом неморгающих глаз, которые, казалось, совсем не имели век. Одет он был в рубаху с широкими рукавами и широкие брюки серого цвета со цветными нашивками по левому боку.

Мужчина что-то говорил на своем тарабарском языке, и мои спутники покорно кивали головами. Со мною вместе привезли двух девушек и одного мальчика, если существо со змеиной кожей, огромными глазищами и растрепанной короткой шевелюрой серых волос можно было назвать мальчиком. Девушки были так замотаны, что, кроме части лица, ничего не было видно. Но судя по тому, как они воспринимали всё, что им говорилось, в этом мире они себя чужими не чувствовали.

Управляющий ещё раз что-то повторил, кивая мне.

– Я вас не понимаю.

Управляющий громко хрюкнул (по-другому этот звук не переведёшь), подошёл ближе и, показывая на себя, повторил: «Тир Касху». Поняла, представился. Я показала на себя, пытаясь наладить диалог, и сказала:

– Алина.

Касху скривился, пытаясь повторить имя, затем злобно гаркнул, тыча в меня пальцем:

– Иномасати!

И где все эти волшебные перенастройки на чужой мир? Я второй язык в школе учила с трудом, а тут даже объяснить некому.

Меня, ругаясь, подтолкнули в сторону двери, следом за уже вошедшими девушками.

И, казалось бы, не всё так плохо, можно пока и прислугой побыть, адаптироваться, выяснить, что к чему, и найти возможность вернуться. Но если я думала, что самое страшное уже прошло, то я сильно ошибалась. Это было только начало.

Глава 2

Три года. По земному времени прошло три года. Три самых страшных года в моей жизни, когда я пыталась выжить в этом кошмаре. Это сейчас я знаю, что попала в один из пиратских миров, где женщины не считались за человека. С животными и то обращались лучше: их любили, за ними ухаживали. Женщина же здесь была бесправнее животного, игрушка в руках своих хозяев, раба безмолвная, получавшая наказание даже за не вовремя произнесённый звук.