Три дня из жизни Филиппа Араба, императора Рима. День второй. Опять настоящее

Но почему не возникнет? Думаешь, я не сумею повторить или… превзойти?

– Вы великий, однако… другой такой Иудеи больше не будет!

– Ты в своём уме? Она есть!

– Но Иудея в пепле и из него уже не воспрянет, ибо истощена навечно! Сто тысяч рабов, захваченных некогда Веспасианом в плен после подавления там восстания, восемь лет строили сию махину! Даже при столь великой дармовой рабсиле, падавшей с ног от усталости и болезней и помиравшей бессчётно, даже при таких несметных ресурсно-трудовых вложениях были израсходованы колоссальные наличные, а не какие-нибудь там виртуальные деньги!

– А их откуда взяли?

– Я же откровенно и без утайки поведал: в Иудее…

– Ты не внимателен! А ещё директор! Я не о пленниках, я о наличных!

– Я очень внимателен, о, Величайший! Разумеется, деньги не с неба свалились! Трофеи и военная добыча в Иудее – всё это было распродано, чтобы получить свой куш… эээ… кэш! То бишь по большому счёту наличку взяли там же, у семитов, – разъяснил главный начальник Колизея и словно напомнил: – Поэтому да! Да! Да! Восемьдесят семь тысяч персон разных статусов! Рассадить тут народ плотнее физически невозможно! Разве что только на головах друг у друга.

– Без «или»! Не пущу! И заикаться об этом не смей! Не выворачивай мне мозги наизнанку! – нахмурившись, чуть не взвизгнул Филипп, недовольный тем, что внутрь его черепной коробки как будто исподволь пролез посторонний (за этот день уже не впервой) и стал водить пальцем по мыслям, словно по строчкам манускрипта.

– Я не только не возражал, но, напротив, вашу гипотезу… эээ… ваш талант провидца и подтвердил! – согласно закивал головой директор Колизея, подумав: «Вместимость амфитеатра – пятьдесят тысяч зрителей. Да и то пять тысяч – места стоячие. Больше сюда не влезет, хоть пинками загоняй! Однако если речь о трупах, то уложить их здесь можно бессчётно… штабелями!.. Ни мы, ни до нас не экспериментировали на трибунах – лишь на арене… Но ты знать всей… любой правды не желаешь, потому долго на троне не протянешь, а я, коли буду аккуратным, и дальше буду амфитеатром управлять… Я аполитичен и кровав для любой власти.

Однако вслух разочаровывать государя шеф амфитеатра не стал, да и мысль его рвалась неоднократно, как тонкая некачественная нить или пусть даже качественная, но не прочная паутина.