Чумные Псы: Оскал Страха

– Пижон и Шут… Гороховый, – хохочет Рыжая. – А что, им подходит!

– Шут и Пижон, – фыркает Аргона. – Да они бы тебя убили за такие прозвища.

– Да мне, собственно, плевать, – пожимает плечами Птица.

Никто не пытается ничего говорить. По ней видно, что ей и правда плевать. Феникс отворачивается и бормочет еще еле слышно нечто вроде «бедная девочка», а Ксенька решает ее растормошить:

– А почему Птица?

– Я Лариса, – и голос девчонки впервые срывается на дрожь.

Воцаряется неловкая пауза, которую честно пытается заполнить Ксенька:

– А у тебя правда родителей убили?

– Кривда. Ну и вопросики у тебя. Отстань.

Ксенька краснеет и отводит глаза: и правда, додумалась же, а Птица отворачивается и закрывает глаза. Феникс переглядывается с рыжей и синхронно решают не трогать ершистую девчонку, которая так много сегодня потеряла.

***

…Шут стоит на коленях в кажущемся пустым темном зале, но рваные раны на его теле все же появляются, значит, кто-то их наносит. Он молчит, только губы кривит, глаза щурит и вообще выглядит так, словно ничего плохого с ним не происходит. Откуда-то Птица знает: он так и думает. Она как будто и не там, ее как будто нет, она просто взгляд, и способна лишь наблюдать, как невидимая плеть раз за разом опускается на тело недрогнувшего беловолосого шута, и на усмешку его горькую смотрит, и что-то не выдерживает – какая-то струна, она словно бы натянута до предела и теперь звенит высоко и фальшиво:

– Не надо! – вопит она в унисон этой струне, но голос вязнет, и она сама вязнет, и кажется ей уже никогда не выбраться, а от стен отражается полный ярости голос, повторяется эхом и заставляет шута все ниже и ниже склонять голову:

– Я велел беречь ее!.

Какая-то тень мелькает рядом – и накрывает густой и вязкой черной волной…

…невероятно черные глаза, совсем рядом, широко раскрытые, и даже взгляд этот порождает безумие…

…голос – будто шепот сухой осенней травы, шорох пепла, и каждое слово, буква выжигаются внутри, где-то там, там что-то важное, но что?..