Богиня из сна

– Это арабский врач Абдель Салям аль-Хамиси, – сказала камеристка и перевела на девушку взгляд. – А это моя госпожа маркиза Селеста де Моне.

Селеста никогда ещё не видела жителей Востока. И потому она не отрывала от него глаз.

Абдель Салям аль-Хамиси приветствовал её по восточному обычаю и сказал на чистейшем французском языке:

– Хватит пялиться на меня, мадемуазель, я вовсе не диковинка, а всего лишь врач.

– Ах, простите меня, сударь, – проговорила Селеста, едва заметно покраснев. – Я не хотела вас обидеть.

Арабский врач улыбнулся только краем губ.

– Что ж, ваши извинения приняты, сударыня.

«Должно быть, ему уже за тридцать», – подумала она и, взглянув на Сержа, который лежал закрыв глаза и не подавал признаков жизни, спросила:

– Что с мальчиком?

– Теперь с ним всё в порядке, – ответил Абдель Салям, бросив на мулата взор. – Он спит.

– Почему? – поинтересовалась Селеста.

– Я дал ему немного настойки опия.

– Но зачем?

– Он не мог вынести боль, – сухо бросил врач.

– В самом деле? – Селеста от страха за мальчика округлила глаза.

– Истинно, – холодно кивнул Абдель Салям. – Тогда пришлось бы ампутировать ему ногу.

– Понятно, – буркнула она. – Скажите, что же вы сделали, чтобы этого не случилось?

– Я хорошенько обработал рану и всего лишь наложил повязку с чудодейственным бальзамом, – вежливо пояснил он.

Абдель Салям аль-Хамиси взял свой чёрный саквояж и, не говоря больше ни слова, низко поклонился и тут же удалился. Кати вышла вслед за врачом, чтобы проводить его.

Селеста, оставшись одна, какое-то время смотрела на спящего мальчика. Его лицо было спокойным, но даже сквозь матовую кожу проступала бледность. Она тяжело вздохнула, жалея в душе бедного мулата, что судьба была так несправедлива к нему, отняв у него мать. Если бы знать, какой негодяй подарил ему жизнь, но впоследствии не признал своего сына, то она надавала бы ему пощёчин.

Когда Кати вернулась в комнату, Селеста с огорчением проговорила:

– Мы забыли заплатить за услуги врачу.

– Не беспокойтесь, госпожа, графиня говорила, что сама рассчитается с ним, – быстро сообщила камеристка, укрывая мальчика одеялом.

С минуту они молча смотрели на него. Потом тихо вышли, оставив Сержа одного. На душе у Селесты было неспокойно.