О, эта проза Жизни!

Движение микробного воздуха ласково тронуло волосы на моей макушке.

– Рот прикрой! – рявкнула я, не сдержавшись, и подняла, наконец, глаза на «беднягу».

Это и впрямь был бедняга лет тридцати пяти: измождённое серое лицо с грязной щетиной, ввалившиеся глаза, затравлено и одновременно заискивающе взирающие на мир, всклокоченные слипшиеся волосы и красный воспалённый нос. Он как-то полупридурковато, без тени смущения глядел на меня, и почти улыбался.

– Я сказала – рот прикрой, когда чихаешь! Ты же среди людей! – не сдавалась я. А он продолжал глядеть на меня с придурковатой усмешкой, и все стоявшие вокруг пассажиры с осуждением смотрели на… нет, не на него! – на меня!

Я растерянно оглядела толпу. Неподалёку стоявшая молодая женщина, судя по внешнему виду – тоже приезжая, глядя на меня, во всеуслышание поучительно произнесла:

– Сейчас же эпидемия! Что вы хотите? Все чихают и кашляют.

Вокруг одобрительно загалдели и закивали.

А «бедняга» снова чихнул и громко втянул в себя очередную порцию соплей.

Мне захотелось крикнуть им во весь голос: «Так потому и эпидемии, что все вы такие!» – но я лишь молча достала из кармашка сумочки пачку вкусно пахнущих ромашкой бумажных салфеток и протянула беженцу.

– На, высморкайся.

Тот захлопал глазами и глупо улыбнулся:

– Спасибо!

И громко высморкался в салфетку. Потом начал наклоняться ко мне, всё ближе, ближе, и пытаясь схватить меня за руку, затараторил:

– Извините меня! Я больше не буду!

А я всё острее чувствовала тошнотворный гриппозный его запах – запах грязных соплей и невыхарканной мокроты!

В панике я выкрикнула:

– Отойди! – и, расталкивая толпу локтями, кинулась на выход.

К счастью, электричка уже подходила к станции. Двери открылись, и я с облегчением выскочила на платформу.

«Надо было сразу выйти, а не сидеть и терпеть, как последняя дура!» – в сердцах обругала я себя. И эта мысль, и даже не столько сама мысль, сколько сила эмоционального несогласия со своим предыдущим сидением и терпением, поразила меня саму.