Республика Татарково – 1. В тихом омуте

Филипп, глядя продолжительно на женщину, покачал головой.

– Э, нет. Зачем рисковать и девушку в неловкость вводить? Мы ж с понятием, – подмигнул собеседнице.

– Ладно, схожу, – пообещала Нина, и спросила: – Что мне за это будет?..

Филипп, закинув руки за голову, потянулся. Позевнул с ленцой.

– А что будет? Плата одна: у вас со мной – у меня с вами. Пошли.

И, выходя из пультовой, он сказал ей:

– Когда будешь убираться у печи, уберись в той комнате. А то как-то неуютно в ней с дамой встречаться.

– Ага, счаззз… У тебя теперь есть, кому там прибираться.

– Её не будет и не известно сколько. Неужто тебе самой-то не противно?

– Ланна, уговорил. Ох, умеешь ты нашего брата уговаривать.

Он поправил:

– Сестёр, – и направился к уличному выходу. Она к печному.

Так было безопаснее и менее подозрительно. Вышли порознь, и сбежались за глазами. Тем более в цехе никого, кроме Палыча, да и тот стучал кувалдочкой где-то в приямке, проверяя пустоту трубопроводов. Опорожнились ли они после остановки цеха?.

.

5

Маша с работы не шла – бежала. Её ноги уносили не от грязи и от цеховой и заводской пыли, а от скверны. На территории ДСЗ после дождей даже грязь непролазная безобиднее, поскольку в ней измазывались лишь ноги, и даже не они сами, а обувь, резиновые сапожки. Каким бы слоем она не налипала и как бы глубоко она не засасывала, её тут же смоешь при входе в цех под той же лестницей мрачного коридора, под краном с водой. А пыль, какой бы въедливой и удушливой не была, она стряхивалась, откашливалась.

Тут же всё тело, казалось, измазано, оплёвано, поругано. Словно на него накинули вторую кожу в коростах со струпными язвами.

Тело хоть и не чесалось, но его хотелось мыть и мыть, с мылом, с мочалкой, и хоть с порошком. В душевой она уже проделала это, и тщательно. Но та процедура помогла лишь на какие-то минуты. Стоило выйти из душевой, Машу вновь охватывало состояния омерзения. Словно в воздухе витали неосязаемые пылинки и подтравливали сознание.

Казалось, вокруг неё создалась обволакивающая плотная аура, и она преследовала, удушала, угнетала. Маше хотелось бежать из этого цеха, завода. Вынырнуть как можно скорее из этой удушающей атмосферы. Но куда убежишь от самой себя? От стыда и унижения? Сознание этого не даст, память…

Она едва успела на служебный автобус. И это к лучшему. Не пришлось болтать с работницами, перетирать чьи-то косточки, когда свои, кажутся, обнажены и торчат сквозь одежду.