Тысячелетник

А может, канем в бурую листву,

два палиндрома,

которые о чем-то повеству…

Но, так или иначе, к Рождеству

мы будем дома…

    («Горчичная осень 1917-го»)

…К сознанью прихлынул горячечный жар:

я вспомнил – из дома куда-то

наш впалый, обвисший Трезор убежал,

и слезы в подглазинах брата,

на синих кругах примерзающий лед

в тисках метрономного пульса,

и, сжавшись, не знаем, кто первый умрет,

и голод под кожей раздулся,

и мама со свертком мясным и глядим

мы нежно как режет несмело

и варит взахлеб обжигаясь едим

едим животворное тело

Меня оттащили, но сквозь пелену

я видел, как тех, не сумевших

сдержать этот голод, по снежному льну

без слов волочили, умерших.

Мы ехали дальше, и поезд не гас

в белеющей тьме полустанков,

когда ампутировал детство у нас

и взрослых сшивал из останков…

    («Братья»)

В лекции «Язык и знание», прочитанной в 1989 году, философ Владимир Бибихин сказал об этом так: «В поэтическом слове событие здесь и теперь говорит полным голосом.

Слово в своем существе голос события. Язык человечества существует постольку, поскольку есть человеческая история со своим говорящим событием».

Поэтический язык Баумана до предела насыщен культурными аллюзиями, но этот язык не вторичен: войдя в мир, поэт воспринял культуру, историю, антропологию, все их накопленное богатство как первозданное событие – и ответил на него событием своего стиха, став в ряд совершающих тот Божественный и человеческий танец, с упоминания о котором мы и начали этот витиеватый пассаж – предуведомление читателя о радости, которую он испытает, знакомясь с умным, тонким и уже состоявшимся поэтом.

    Сергей Круглов

Между небом и пеплом

Появление такого поэта, как Андрей Бауман, провоцирует на то, чтобы, не боясь «высокого штиля», извлечь хорошо забытое старое из-под глыб претендующего на нечто новое мусора. Взять и напомнить, например, о том, что голос подлинного поэта всегда не только его голос, но и голос всех поэтов его языка.

Это во-первых. Во-вторых, голос подлинного поэта всегда вместе с тем уникален и свеж как зеленый росток, будучи обязан и новизной и неповторимостью тому тысячелетнему древу Традиции, которое, как и религия, есть связь и восстановление связи всего со всем в ее Истоке.

Книга называется «Тысячелетник» – это и есть то упомянутое здесь древо, напомнить о котором пришел Андрей Бауман.