Рукописи Волкодлака – 2. Часть вторая

сполнить так, чтоб не обманны

для Волкодлака оказались уверенья

солнца лучей, что будет рада поцелую

девичья юность… Жаль, слова «Ань, я тоскую»

остались только звуками стихотворенья;

и строк витиеватость навсегда вошла

в фантазию изысканности ювелирной,

чтобы известность Аннушки стала всемирной,

если уж сущность Хищника их привнесла

орнаментальностью в созвучия металла,

воспев кузнечной ковки звон как музыкальность,

и в унисон хоральный слов влилась тональность,

чтобы душа девичья смысл тоски впитала:

«Склониться бы незримо пред душою милой,

лицом уткнуться в Аннушки чужой колени…

Кто Анну так же, как и я, ещё оценит,

с отказом для меня не став даже постылой,

не говоря уже о том, что должен Зверь

теперь маниакально всех возненавидеть,

чтобы считать правом своим – Анну обидеть,

и правдой ревности ломать квартиры дверь?

Ласкать любимую фигурку Зверя взглядом

и наслаждаться телом, за ткани нарядом,

от счастья близости с сердечком обомлев,

хотелось бы! Жаль, это лишь мечты напев…»

Фотокомментарий №0048

Облик красивой женщины – Анной! – застыл

в волшебном сумраке чарующим укором,

служа для Волкодлака мрачным приговором:

«Тебя никто дарить мне „Коммент“ не просил!»

Луны сиянье обрисовывает замок

из моих грёз, мыслями созданный для Анны…

Неужто Хищник-Волкодлак настолько странный,

что выползает из обычных людских «рамок»

во мраке скал – чертогов из камней замшелых,

луной облитых словно колдовства свеченьем! —

Уродом-Оборотнем, приводя в страх смелых,

расплаты жаждущих с великим самомненьем

над Волкодлаком, в ответ скалящим клыки

с бликами на стекающей слюною злобе;

с глухим урчаньем ярости в Зверя утробе:

воздеть на пики кто решил иль на штыки

печатно-нецензурных слов с рукоприкладством

в «войне миров» между отцами и детьми?

Тургеневские «битвы» связаны с людьми —

Хищник же наделён совсем другим «богатством»:

не угрожать слегка, а сразу рвать – в куски,

спортивных поединков правила втоптав

в месиво из крови и плоти, – тех, чей нрав

теперь лишь мозга брызгами красит виски

взломанных черепов, горячность остужая

трупов, испачкавших волны прохладный всплеск,

после того, как стих последний хруст и треск,

клыкастой Смерти более не возражая…

Молчаньем Анны к камню льнут мысли прибоя,

лаская Тантрой осязаемость людскую;

в Анну-Русалку превратив пену морскую,

что волш