Ветры Баянкола

Насколько видела глаз, везде: в отрогах, на перевалах, в долине, висела пелена весеннего дождя, где – то далеко грохотал гром! Щедрый дар неба впитывала земля! Ах если бы мог стать птицей Магир – Дарваз!, Бахчи – Магир, Кара – Магир! Став на крыло, он, из небесной дали увидал бы, как щедрый ливень поит маленькую ложбину под Кашгаром, где похоронил, он, Хасана, роняет влагу над Хамаданом, где навеки осталась его мечта, его любовь – зеленоглазая Алима, смог бы обозреть горную караванную тропу под отрогами Загроса, где веселые капли стыли на щеках Артыка и в мертвых глазницах.

Стыли и застывали, так что казалось, что погибший вместе с караваном своим, человек дороги, плачет! Но не дано стать птицей человеку, не дано видеть ковер земли с высоты птичьего полета и не дано, даже мысленно, обозревать день свой грядущий! Почти до рассвета стоял Магир под, то затухающим, то набирающим силу ливнем, и мокрый, счастливый, уснул безмятежным детским сном, чему – то улыбаясь. А с весенними ливнями, шедшими и день и два и три, в Аталык стала пробираться тревога. И никто не мог сказать, что тяготит сердца, что не дает покоя душам. Словно искры от начинающегося пожара, внезапно стали поднимать свои головы в сердцах и умах. Сперва тихонько, а за тем все настойчивее ощущение беспокойства поселилось в Аталыке! То, купцы приносили слух о свирепом отряде разбойников, грабящем караваны, у границы эмирата, то, перепуганные жители приносили дурные вести о селениях, ограбленных и вырезанных до последнего человека, то, на базарах и постоялых дворах, шел слух о неуловивом разбойнике, все видящим, все слышащем, настигающем свою жертву где угодно. Старый Дахир, спешно вызванный в покои эмира, склонился в поклоне. Арбиль, стоял, повернувшись спиной к своемк престарелому советнику и внимательно оглядывал стены, изукрашенные коврами и нашитыми на них алмазами из Бадахшана. Это свидетельствовало о том, что светлейший эмир маленького, но свирепого владения, граничящего с землями Газневидов, в бешенстве, но старается сдерживаться! Эмир повернулся к старику и широко улыбнулся – Ах, мой старый, верный Дахир! Сколько лет, ты, уже у стремени нашего? Ты, так верно служил еще нашему отцу, Тобчи – хану, да примет Аллах его душу в садах райских! Но видно ноша эта стала не посильна для плеч твоих, старый мой слуга. Не пора ли тебе задуматься в тишине и покое, о быстротечности дней и оставить тем, кто моложе, тяжкие мирские заботы? Дахир не был робким или впечатлительным, но холод пробрал его до пяток.