Полынь-вода

За какие такие грехи? В это время возвращается от командира Бурденко, глядит на пустую банку, на мои глаза и сам слезу смахивает. Детский сад, словом, а не военный дивизион. Нашла, значит, на нас двоих грусть-тоска, охватила жалость – не высказать. Только чувства и вышли наружу. Вот… – Дед тяжело, протяжно вздохнул. – Бывало, Леша, все в те годы: и матерились по-черному, и пили, и слезу пускали… Редко, но пускали. Мы же люди…

Слушая это, Алексей верил и не верил. Да и откуда ему, тогда еще мальчишке, было знать, где правда, а где выдумка.

– Поесть я любил, – закончил тогда свой рассказ дед Казимир. И вдруг добавил: – И женщин в свое время любил… Эх, Лешка!..

Что этим «эх» дед еще хотел сказать, Алексей так и не узнал – вошла бабка Маня. Она взяла деда под руку и повела спать. Терпеливо уложила на кровать, сняла с него ботинки и накрыла одеялом. Какое-то время смотрела на сразу задремавшего супруга, потом с горечью обронила:

– Выдохся…

Это слово прозвучало и как осуждение, и как жалость, и как запоздалое прощание с активной, молодой жизнью.

Алексей вздохнул, также тяжело и протяжно, как когда-то дед Казимир, поднялся с кровати и стал раздеваться – пора было спать.

III

День 9 мая в Минске выдался пасмурным и холодным. Невзирая на погоду тысячи людей пришли на площадь Победы, возложили цветы у памятника-обелиска воинам Советской Армии и партизанам.

На пиджаках и старых военных кителях ветеранов звенели ордена и медали, а сами награжденные, вытирая предательские слезы, поздравляли друг друга с праздником Победы и говорили: о себе, своих друзьях-однополчанах, наступившем мирном времени, о тех, кого уже нет…

– Петрович, – улыбался невысокий одноногий старик, – а помнишь, как переправлялись через Вислу?

– Как же, – отвечал сухощавый, жилистый дед в легкой летней куртке и фуражке, из-под которой вырывались еще густые, непокорные расческе волосы, – на нашем берегу сел я в лодку, а к чужому приплыл на доске от той лодки.

– Так ведь жив остался.

– Жив, как видишь…

– Теперь нас четверо, – положив цветы к подножию памятника, тихо проговорил подтянутый мужчина лет шестидесяти пяти в темном костюме. – В прошлом году было пятеро.

Трое его товарищей, примерно одного с ним возраста, грустно закивали седеющими головами.

– Время идет.

– Ничего не поделаешь, стареем мы.