40 ночей с монстром

Но да, иностранные языки мне не давались никогда от слова совсем. Ни английский, ни немецкий, который мы изучали в школе. Только благодаря подруге и сдавала все контрольные и экзамены по этим двум предметам.

И опять я о ерунде какой-то думаю?

Когда он тут… порезы лечит зализыванием!

Как реально зверь какой!

Просто жуть!

Я даже не знаю, как на это реагировать правильно. И стоит ли? Для него вон это всё точно в порядке вещей.

А я…

А он…

– Да? – фальшиво удивился. – А до тебя обычно считалось, что с рабами разговаривают на их языке, когда те только прибывают, – закончил с нескрываемой злорадством.

И призадумался о чём-то. Своём. Ни разу не хорошем, если учесть, что, пока думал, хмуриться стал всё больше и больше.

Не знаю, что не понравилось ему, лично мне не понравилось сравнение. Я даже про его способности позабыла.

– Я. Не. Рабыня, – произнесла чуть ли не по слогам, сжав ладони в кулаки.

И во второй раз очень пожалела, что нож оставила на другом конце умывальной стойки.

– В самом деле? – выгнул он бровь.

– То, что меня украли и отдали тебе (против моей же воли, кстати говоря), не делает меня твоей собственностью. Ничьей.

– Ты поэтому обратно ко мне прибежала? Потому что вся такая независимая и самостоятельная? – съехидничал он.

Злиться так и не перестал. Наоборот.

А вот мне стало обидно.

Пусть он и сотню раз прав.

– Пожалуй, это и правда было ошибкой, – согласилась с ним, вопреки испытываемому. – Но, к сожалению, ты единственный здесь, кого я знаю.

То ли оправдала себя, то ли унизила признанием слабости. И сама не поняла.

Тем более, как ни странно, он тоже со мной согласился. Правда на свой лад.

– Хотя ты права. Клейма на тебе ещё нет. Так что официально ты пока мне не принадлежишь, – сообщил. – В глазах тех, кто об этом не в курсе.

Чего?!

– Какого ещё нахрен клейма? – повысила голос, сорвавшись на ругательство.

Хотя к последнему я прибегала в крайнем случае. Когда эмоции брали верх. Сильно верх. Как сейчас.

– Что такое клеймо ты тоже не знаешь? – съехидничал, помолчал немного и великодушно добавил: – То самое, что позволяет определить принадлежность того или иного существа на Карибском побережье к той или иной семье.

– Варварство какое-то средневековое, – единственное, что нашлось в разуме на такое заявление. – Вы вообще знаете, какой век на дворе? Рабство давно отменили. И вообще…

Нет, не было у меня слов, чтобы описать нормально свои эмоции.