Амфора. Книга стихов

В снегах смирения взгляд проникает за окоем,

руку вижу Эсава, след ее в каждых вратах на нем.

А голос слышу домашний отцовский, Якова.

– Магазины закрыты. Ужинай без меня. Остальное потом.

– вдоль притихшей дороги разноголосица-метроном

и вторящий Якову шепот в мокром снегу из-под шин:

– Изя, послушай, один Он у нас. Один.

Вывалился Иона* из рыбы и вырос птицей,

крыльями обзавелся, взлетел и обрел свободу,

по ладоням пустынь предсказывает осанну.

Высмотрел, думал, что о себе, на рябой странице:

«сиротливый ион серебра обогащает воду»,

как одинокий голубь принимает небесную ванну

и в голубых глубинах рыбкою серебрится.

______________________

*Иона – голубь на иврите

Она у окна вышивала на пяльцах,

Он за углом торговал утюгами.

Он предложил ей сердце и яйца,

Она бы хотела взять деньгами.

Расстались вежливо, без скандала,

Как рассказывает пергамент.

Дверь о косяк ключами бряцала

И длинные тени плели орнамент.

Выйдя из предбанника,

я не стал торопить гардеробщицу,

которая вязала что-то одиноко

под высокими потолками.

Я молча смотрел

на ее потасканное сухое тельце,

на пропитое лицо с накрашенными губами,

на синие руки в бугрящихся венах.

Она тупо сосредоточилась на спицах и петлях.

И платье задралось и открыло колено.

Вдруг она, поправляя жидкую прядку,

увидела меня, перехватила мой взгляд

и отвернулась с откуда-то взявшейся

отчаянной гордостью:

– Подумаешь, мужик! Видала я таких!

И во мне родился стыд,

что не хватает мне

обыкновенного милосердия,

чтобы переспать с этой женщиной.

Четыре пузатеньких зеленых томика

стоит, пожалуй, убрать на нижнюю полку,

за глухие деревянные дверцы.

Четыре прирученных томика,

купленные мною, девятнадцатилетним,

на рынке за червонец,

за десять рублей надбавки к стипендии.

Тощий общежитский отличник,

запальчиво спорящий о политике,

косящий на волооких однокурсниц,

хмелеющий от условий недоказанных теорем.

Наивный прыщавый отличник,

ошеломленный Лермонтовым.

Верный своему мрачному гению,

несчастливому и злому,

пристально уточняющему

явления своего дикого кровавого рока —

мятежного ничтожества и ядовитого змея.

Взрослый мальчик, пугающий Раича

усталыми глазами,

раздраженный пансионерской трепотней

о вечно бунтующих поляках.