О, мой год! Дневник русской Бриджит Джонс

Еще бы, Эрих Крафт в то время был стеснительным до дрожи в коленях подростком, а Машу Миронову с занятий уже встречали парни на мотоциклах.

– А я с Машей Мироновой познакомился, – сообщил Эрих при встрече Модесту Аристарховичу.

– Талантливая девочка, – ответил он.

Буквально на днях я тоже встретила Модеста Аристарховича, еще до того, как Эрих сказал мне об их неожиданной встрече.

– А я с Эрихом Крафтом познакомилась! – выдала я.

– Талантливый молодой человек, – изрек он. – Но знаешь… Если ты с открытыми глазами идешь на то, что он… К примеру, может вдруг лечь на диван на целый год, заявив, что мир несправедлив, и ты готова при этом суетиться и тащить все на себе…

– Откуда вы…? – вытаращила я глаза.

Но ответа не последовало. Мало ли что придет в голову творческому человеку? Эрих совершенно не такой. Может, в годы учебы он был ленивым учеником, забывал принести ватман. Но кто из нас бывает нормальным в подростковом возрасте? Мы взрослеем. И меняемся.

Наверное.

13 мая, вс.

Все три дня он в большом городе. Так надо.

– Я все правильно делаю? – спросил он, позвонив мне.

– Я не знаю… – тихо ответила я и подумала: «Не слишком ли я много на себя беру? Он девять лет жил там. Там вся его жизнь».

Его нет. И все не так. Солнце зачем-то светит так ярко. Мы гуляли с Верочкой, купили спрей для расчесывания локонов, сладкую вату, сушеные ананасы. Дома я вскрывала фарш в пластмассовой банке и резанула ножом по пальцу. Раковина окрасилась в алый цвет. Полчаса вертолетов, лежа плашмя на диване.

Наши разговоры длятся ровно одиннадцать минут. Как у Коэльо.

Еще я обнаружила, что у меня проснулись неистовые «куриные» инстинкты, например, «накормить мужика». Когда он ест, я так смотрю на него, что если бы мой взгляд имел физическую силу, он наколдовал бы голубей, которые бы стайкой подлетели и осыпали его лепестками роз.

Он очень красивый. Очень большой. Очень глаза. Очень руки. Очень плечи. Очень запястья. Очень грудь. Очень колени. Очень голос.

Я не могу без него.

16 мая, чт.

Взываю к остаткам разума. Хочу развешать ярлыки, как циничный журналист. ОН – тонко-чувствующая натура. Созерцательная. Прошлое для него значит слишком много (сказала я, пять лет, засыпая с именем Хитрука на губах). Слишком много внутреннего драматизма восприятия бытия. И он вроде бы рад, чтобы кто-то собрал всех его тараканов в коробок, как колорадских жуков, полил керосином и сжег на пыльной дороге.