Узнавание

Готовя сердце к новому стиху,

ты жил в объёме, созданном сияньем

двух этих родин, двух больших миров,

чьи сполохи уже неразделимы,

когда вплотную подошёл черёд

готовить сердце к новому стиху…

После смерти

1

И я в пустую комнату вхожу,

на улице пустой глотаю воздух,

какую-то нелепицу твержу

невесть о чём: о кладбище и звёздах.

И невесом, как порченный орех,

и к делу так же точно не пригоден,

с ненужной лаской понимаю всех

и от любви единственной свободен.

И всё кому-то нужен, а зачем?

Смерть вовсе не страшна, но след её пребудет

попыткой свыше сил постигнуть эту темь,

когда не будет нас, и ничего не будет.

2

Уходи умирать на забытый чердак,

забирайся под кровлю, заползи под пиджак,

подбери свои ноги к плохому лицу,

замыкайся в себе, приготовься к концу.

Не увидишь усталых, растерянных лиц,

оплывающий свет, закипающий шприц,

не услышишь мышиной возни у одра,

не случится продлённого в завтра вчера.

Всё. Не нужен тебе ни обет, ни зарок,

только здесь ты почувствуешь, сколь одинок,

и впервые не нужно об этом сказать:

просто худо тебе, больше нечего знать.

Отпусти свою память и всё, что прочёл,

всё, что верил – не верил, справедливостью счёл,

лишь бы весь этот хлам позабыл, как не знал,

невозможный вопрос возле губ не дрожал.

3

Ещё страшней и одиноко,

и на губах смиренья привкус:

твой мир – всего один из многих,

и вовсе он не в центре мира.

От всемогущества – ни крошки,

утерян взгляд судьбы особой,

отметившей тебя с рожденья,

и ты никем не опекаем.

Ты можешь быть и можешь не? быть

и, согласись, совсем случайно

ты в этой осени печальной.

Природы жёсткое молчанье:

ну что ж, живи, ты не мешаешь.

Свободней нищих и погоды,

ненужней луж и павших листьев,

мне так впервые без надежды,

без праздников и перерывов.

4. В Боткинской

Сегодня здесь случилась смерть старушки

и, тупо глядя в отсвет фонаря,

держа унылую больничную ватрушку,

я вспомнил: ровно год, как нет тебя.

И, понимая бесполезность даты

(что мёртвому, в его пустой судьбе

чередование рассвета и заката?),

я пробую не думать о тебе.

Ведь память, распуская свои перья,

родное застит: обречённость глаз

и то прекрасное, по сути, недоверье,

с которым ты выслушивала нас.