Письмо потомкам. Дилогия

Одеяние рассыпается на части и стекает к краю. Глаза мои закрыты, руки прижаты к корпусу.

Я – одиночество.

Мое тело сегодня во власти чужих желаний. Моя душа словно натянутая струна.

Рионн не дошла до своего места. Она в изумлении остановилась и теперь смотрит на меня своими огромными влажными глазами.

Она что…? Восхищена?!

Рокот прокатился по толпе, я чувствую, что и дети замерли, не понимая, где их страшилище.

– Её подменили в самый последний момент, – заверяет Веннэ. – Наша Ульрианна сидит и горько плачет…

– Нет, это она! – шипит Марко.

 – Ты с ней не сражался, я узнаю её стойку из тысяч. Посмотри, только она прижимает так большие пальцы внутрь ладони.

Довольно.

Я – одиночество.

– Canto, – шепчу я, и мелодия древней страны разливается по коже.

Нежный голос женщины, древний, но неведомый и чистый, проникает внутрь. И я начинаю плавиться под его натиском, вторить ему.

Тело змеится, я кружусь в невесомости музыки.

Что такое любовь, дорогие мои геммы? Что такое желание любить другого, вы знаете? Я поднимаю руки к небу, словно взмахивая крыльями.

Каждый изгиб моего тела расскажет вам о ней…

Что такое чувственность? Вы чувствуете её в голосе певицы, которая давным-давно стала пылью, но всё так же дарит свой голос вам сквозь года? Трепет и непонимание, неприятие боли.

Я прогибаюсь назад, в неведомом даже мне акробатическом движении. Драконы на красном шелке перетекают друг в друга, окутывают меня изящными, ажурными тенями.

Мои движения вбирают в себя пластику древних арабских танцовщиц, отточенность каждого жеста индийских девадаси.

Я кружусь в только мне ведомом узоре. Никто не сможет предсказать мои движения, это не школа гемм, где каждое движение выверено и выучено. Это словно одисси, перекочевавший из храмов Индии в сердца гемм. Это – старинные книги и записи сокровищ Монастыря и истории мира.

Замираю на мгновение в танце, чувствуя всей кожей взрыв в голосе позабытой певицы. Голосе, таком близком и родном, словно я тысячи раз прокручивала его в плеере, невзирая на святость и загадочность.

Любовь царит в её голосе, нежность прикосновений и единение. И через мгновение к нему присоединяется второй голос, мужской. Он не похож на её, он абсолютно иной, но говорит нам всем о том же – о любви и её силе.

И именно мужчина разрывает ткань моего повествования. Его голос небрежен, чист. Он мощью наливает меня. Руки сами скользят вниз, от груди провожу ладонями к низу живота. Страстно, сжигая себя изнутри.