Фламандская доска

Хулия протянула ему пачку сигарет. Лицо старика озарилось благодарной улыбкой, но он заколебался.

– Вообще-то, мне не следовало бы… Лола позволяет мне в день только одну чашечку кофе и одну сигарету.

– К черту вашу Лолу! – Эти слова сорвались с губ девушки неожиданно даже для нее самой. Менчу метнула на нее испуганный взгляд; однако старик, похоже, ничуть не обиделся. Напротив, Хулии показалось, что она уловила в его глазах, обращенных на нее, озорную искорку, впрочем тут же погасшую.

– Что касается картины, – сказала Хулия, наклоняясь через стол, чтобы предложить огня дону Мануэлю, – там возникло одно непредвиденное обстоятельство…

Старик с откровенным наслаждением затянулся, до отказа наполнил легкие дымом и, прищурившись, взглянул на нее.

– Хорошее или плохое?

– Хорошее. Оказалось, что под слоем краски скрыта надпись, сделанная, по-видимому, самим художником.

Бельмонте посмотрел на Менчу, потом на Хулию, как будто мысленно сравнивая что-то или взвешивая какие-то одному ему известные обстоятельства. Наконец он, по-видимому, принял решение, потому что, еще раз глубоко затянувшись, удовлетворенно опустил ладони на колени.

– Вы не только красивы, но, как вижу, еще и умны, – сказал он Хулии.

– Я его очень люблю.

– Объясните мне, пожалуйста, о чем там идет речь.

И Хулия объяснила.

– Бывает же такое! – произнес наконец Бельмонте, покачивая головой, после долгого недоверчивого молчания. – Я столько лет, день за днем, смотрел на эту картину – вон там она висела, и мне никогда даже в голову не приходило… – Он бросил взгляд на темное прямоугольное пятно на обоях – след от фламандской доски – и прикрыл глаза, довольно улыбаясь.

– Похоже на то, – отозвалась Хулия.

Бельмонте жестом указал на продолжавший играть проигрыватель.

– И он не единственный, кто этим занимался. В прежние времена произведения искусства, прямо-таки битком набитые разными хитрыми шутками и загадками, были делом вполне обыкновенным. Вот, возьмите, например, Баха.