Грани реальности

– Судя по твоему состоянию, – лекторским тоном заговорил доктор, – с бессонницей, паранойей и систематическими проявлениями зрительных и слуховых галлюцинаций, на грани нервного срыва, спишь ты не чаще, чем несколько раз в неделю. Это, по-твоему, часто?

– Вы за мной из-под кровати наблюдаете, док? – огрызнулся я, приподнявшись в кресле и нервно настукивая пальцами по колену. – Если честно, я вообще не понимаю, что я здесь делаю. Со мной все в порядке.

– Твоя соседка по квартире направляет тебя сюда уже в пятый раз.

От этого заявления я рассмеялся, поднял указательный палец и укоризненно потряс им перед самым носом психотерапевта.

– Плохая уловка, – заключил я. – Я слишком хорошо знаю Хлою, чтобы поверить в то, что она может беспокоиться за кого-то. Вдобавок ко всему, четыре визита в это «милое» место я бы запомнил. Единственный, кто здесь лукавит, это вы, доктор.

Я продолжал улыбаться, довольный своей победой.

– Не удивительно, что ты ничего не помнишь, – заговорил он, спустя какое-то время, как раз, когда я уже начинал терять терпение. – Это стандартное проявление артероградной амнезии. К тому же ты совсем не знаешь свою соседку.

– О чем вы вообще? Амнезии?! – посуровевшим тоном вопрошал я.

– Перезагрузки! – поправил доктор, всплеснув руками. – Будем называть это перезагрузкой. Ты выразился так на одном из сеансов.

– Ох, отлично! Теперь-то мне все стало куда понятнее, спасибо!

– Спокойнее, Майк, – вздохнул старик, все так же судорожно копошась в своих записях и перебирая пузырьки, – просто твоя память сейчас подобна лифту. Стоит только ее загрузить, и она рухнет.

Выбрав нужную склянку, доктор берет из-за стола офисное кресло и, подкатив его к софе, садится напротив меня.

– Пойми, – говорит он, сверля меня жутким взглядом, – я бы продолжал сохранять твой диагноз в виде врачебной тайны, но… пятый сеанс! У меня уже попросту заканчиваются к тебе подходы.

Долгое время мы смотрели друг на друга неморгающим взглядом. Я так и не понял, зачем он внушал мне всю эту чушь, возможно, хотел, чтобы я поверил в неисправимую тяжесть своей – на деле абсолютно обычной – болезни, и принял выписанное мне жизнеутоляющее.