Девушка с запретной радуги

Почему в МОЕМ сне чужие кошмары исчезают, зато мои остаются в силе, во всем своем ядовитом совершенстве? Это был МОЙ сон, но я не могла его приручить или хотя бы смягчить. Его автономия была подозрительной и раздражающей.

Я прекратила думать об этом, словно находиться в его объятиях было куда более важным, чем мои личные драмы. Он был нагло красивым, и я была горда тем, что он посетил мой сон.

Мы долго танцевали в ритме несуществующей музыки, слившись телами в совершенных синхронных движениях.

– Я думала, что не смогу больше увидеть тебя во сне, – сказала я, протягивая руку, чтобы коснуться его щеки.

Она была гладкой, горячей, почти пылающей.

Его рука поднялась вверх и перехватила мою.

– Я тоже не думал, что смогу увидеть тебя во сне.

– Ты кажешься таким реальным… – вздохнув, сказала я. – Но ты всего лишь сон… Ты слишком нежен, чтобы быть чем-то другим…

Он весело рассмеялся и крепче прижал меня к себе.

– Ты злишься на меня?

Я сердито взглянула на него.

– Иногда мне хочется ударить тебя.

– Я тебе открою секрет, – сказал он без тени обиды, наоборот, удовлетворенно. – Мне нравится злить тебя.

– Почему?

– Так проще держать тебя на расстоянии.

Пронзительный звон часов вторгся в мой сон, вызвав во мне лютое недовольство. Потому что МакЛэйн снова попятился назад, будто это было неким сигналом.

– Останься со мной, – умоляюще сказала я.

– Не могу.

– Это мой сон, и я решаю, – возразила я.

Он протянул руку, чтобы взъерошить мне волосы пальцами, легкими словно перо.

– Сны заканчиваются, Мелисанда. Они рождаются в нас, но нам не принадлежат. Они имеют свою волю и заканчиваются, когда сами решат, – уговаривал он меня, словно ребенка.

– Мне это не нравится.

– Никому не нравится, но мир несправедлив по определению, – по его лицу пробежала мрачная тень.

Я постаралась удержать сон, но мои руки были слишком слабыми, а мой крик был лишь шепотом. Он быстро исчез, как и в первый раз.

Я проснулась, а в ушах стоял пронзительный звон. Потом я осознала в смятении, что это были аритмичные удары сердца. Оно тоже стучало, как ему заблагорассудится. Казалось, что мне больше ничего не принадлежит. Я больше не имела контроля ни над одной частью моего тела. И что меня расстраивало больше всего, что это касалось даже моего ума и моих чувств.

Письмо, пришедшее в то утро, имело такой же разрушающий эффект, как камень, брошенный в пруд.