Александровский сад. Московский роман

Сколько раз мой герой Владимир Сереевич, депутат, пересекал по подземному переходу проезжую часть от Госдумы до Манежной площади, направляясь в Александровский сад! Здесь такое необъяснимое притяжение. Остров зелени с историческими знаками, что начинаются еще до блистательных по рисунку ворот входа в сад.

На Манежке – возле Исторического музея – триумфатор. Маршал Жуков на потрясающем скакуне, изображенный во время Парада по случаю Победы.

Он летит над городом, над всеми в своей славе, недосягаемый, вне времени и во всех пространствах.

Он – символ несокрушимости русского оружия, русского духа.

С гордостью и почитанием взираем на человека, ставшего вождем великой Победы, мы все готовы выстроиться в ряд и пойти за ним строем за Родину.

Рядом с Жуковым иначе думаешь и хочется быть лучше. Строгий и торжественный сад с порога впечатляет чугунным чудом. Ворота, достойные исторической памяти. Вечный огонь, города-герои и стойкие оруженосцы со значительными лицами, серьезными, полными ответственности почетного караула.

Как правильно и верно чеканят они шаг при смене, ничто в них не дрогнет! Каждое движение отработано отточено до безукоризненности, как и внешний вид, дополненный полной невозмутимостью.

Они трогательно молоды и мужественны ответственной решимостью. Как быстро они повзрослели на почетном посту!

Таинственный грот, обрамленный аркой, и по бокам – колоннами напоминает мне Москву времен войны 1812 года. Он смотрелся как часть какой-то усадьбы.

Место, где дышит поэзия, вздохи, объятия, поцелуи. Портал в другой мир.

Дети бегали по верху, где маленькая тропинка ободком пригорка венчала загадочное пристанище прошлого.

Вновь заходим в грот, и уже другие сцены суетливой городской жизни, толпы людей окружают тебя и что-то шепчут сокровенное.

Разношерстный народ от разносчика кренделей и сбитня до военных, щеголяющих в форме. Дамы, кавалеры и говор московский, что не перепутаешь ни с каким другим.

Слова, нанизанные на время, спрутом затягиваются в моем сознании жуткими историями.

Площадные трагедии, осмеяны толпой, тайные страстишки письмоводителя.

Растратчик, погоревший на привязанности к избалованной пассии.

Истории словно рой назойливых ос.

Выпрыгиваю в настоящее, не выдержав слез, нелепицы, произвола чиновников, что доводят до самоубийства отчаявшегося лавочника, не угодившего городовому.

Всегда ли лютовала власть? История не дает однозначных ответов.