Жил-был Генка

И не полетел в заоблачную даль вековую, а остался при них, точно и он так же ощущал перемены смертного приговора, что навис убожеством над мужиком, которому всего 37 лет!

– Устал?

– Нет… – А сам устал, устал от жизни, от того, что было, что есть! Но разве скажешь об этом?! Не поймёт, не поможет! А лишь опять вывернет словечко, которое обожжёт душу. Только сейчас и такое словечко не нужно, оно его обмажет новым приступом новой боли и ужаса.

– Ложись спать, пойди, отдохни… – Снова посоветовал отец.

«Постарел батя, – мелькнуло в голове, – время, оно безжалостно ко всем… Будет ли тосковать по мне?… Или не ощутит горечи и потери? Надоел я ему… И матери тоже… Всем в тягость… Так и мне всё в тягость несусветную, ох, в тягость… Освобожу я вас скоро ото всего…» – А ведь это и есть итог раскаяния, а оно не запоздало.

– Какие мысли у тебя в голове?

– Так…

А разве изречёшь ему своё? А может, открылся бы, и легче стало? Порою, чтобы уравнять право ненадуманной свободы, достаточно доверить своё состояние боли какому-нибудь лицу. А ныне вот отец был поставлен на меру сию.

«Нет, отец не поймёт, – снова пробежала фраза, – не поймёт меня… И никтоуже не поможет… Поздно что-либо делать, ничего не вернуть на прежний уровень… Всё минуло и свалилось куда-то вон за ту черту… Эй, ветер, пронеси чашу сию… Нет, не пронесёшь… Тогда прими меня в объятия свои…»

– Картошка в этом году хорошая, – сказал отец.

Генка не слушал его, он был весьма далёк от земного случая. Какая картошка! ему умирать, умирать сегодня! Ни картошка, ни лунный отблеск, ни седая проседь облаков, ни звёздная пыль в вышине, ничего, ничего не мило!

Мать накинула тёплый платок, выглянула в окно с кухни, потом крикнула погромче, чтоб услыхали её.

Знала бы ты, мать, какую непростую думу твой сын вынашивает в эту минуту?! Потом и завоешь от ужаса, да только ужас так сожмёт тисками, что ум оближется болью сыновней, а не отмыться от ней во веки вечные. Пожалуй, веки вечные иначе предстанут.

– Иду, – отозвался дед.